Глава 7 (Мстислав)
от лица Мстислава
"Опиумная зависимость тяжелой стадии, тремор конечностей, склонность к затяжной истерии и деградации личности", - я прочитал эту строчку из агентурного досье вслух, позволив себе короткую, мрачную усмешку.
Картонная папка с золотым вензелем Особой Канцелярии лежала на краю моего массивного стола, освещенная тусклым, подрагивающим светом электрической лампы. Я отложил тончайший пинцет, которым только что устанавливал анкерное колесо в разобранный механизм швейцарских карманных часов. Работа с микроскопическими деталями, требующая абсолютной тишины и концентрации, всегда помогала мне выстраивать мысли в строгий, математический порядок. Но сегодня мое уравнение категорически не сходилось.
Мой агентурный аппарат работал без сбоев: бумаги на столе содержали исчерпывающую, грязную информацию о жизни маргиналки Зои Покудовой из кривых переулков Заречья. Вся ее биография была пропитана дешевой сивухой, подпольными абортами для загулявших девок и шантажом мелких столичных чиновников.
Проблема заключалась в том, что женщина, находящаяся сейчас в левом крыле моего дома, не имела с этой биографией ничего общего.
За годы службы Империи я привык не верить словам, но я безоговорочно доверял фактам и физиологии. Шел второй день с момента ее ареста на улице. Если верить докладу о ее наркотической зависимости, сегодня утром у пленницы должна была начаться жесточайшая опиумная ломка. Тело требовало бы маковой настойки, мышцы сводило бы глухой судорогой, по серому лицу тек бы липкий пот, а психика выдала бы тяжелую паническую атаку.
Вместо этого я видел кристально ясные, жесткие глаза. Я видел, как эта женщина сегодня днем хладнокровно, словно генерал на поле боя, командовала столичным хирургом Платоном Добротным, заставляя его резать гнойник в миллиметре от сонной артерии служанки.
Меня неприятно, почти болезненно резануло то, с какой легкостью она нашла общий язык с этим лощеным доктором. Они обменивались терминами, они понимали друг друга с полуслова в той кровавой, залитой карболкой комнате, создав свой собственный, закрытый от меня мир.
Легенда о старых медицинских книгах покойного мужа, которой она так ловко заткнула рот Платону, не выдерживала никакой критики. Я видел достаточно теоретиков из университета. Столкнувшись с фонтаном зловонного гноя, теоретики бледнеют, суетятся и ищут батистовый платок. Эта женщина мыла руки в едкой щелочи так, словно всю жизнь готовилась к полевой хирургии.
Я закрыл папку, с силой захлопнув картонную обложку. Передо мной находилась блестящая, смертельно опасная самозванка. Я не знал, кто она, откуда взялась и на какую разведку работает, если вообще работает на кого-то. Но прямо сейчас эта невозможная, несуществующая в природе Зоя была единственным шансом моей сестры на выживание. И я намеревался лично проверить, как далеко заходит ее влияние.
Оставив детали часов на сукне стола, я вышел из кабинета.
Островной особняк спал, погруженный в тяжелую, холодную осеннюю тишину. Однако левое крыло встретило меня абсолютно чужеродной атмосферой. Отсюда навсегда исчез запах старой аристократической пыли, дорогой мастики и застоявшегося страха. Воздух был резким, вымороженным до стерильности и до рези в глазах пах хлорной известью.
Я бесшумно ступал по коврам, пока не остановился у приоткрытой двустворчатой двери в покои Авроры.
Свет внутри был приглушен. Я не стал входить, замерев в густой тени дверного проема. Мой взгляд, натренированный годами контрразведки фиксировать малейшие детали, мгновенно оценил обстановку.
Зоя сидела на простом деревянном стуле возле кресла сестры. На ней было глухое серое платье из плотного хлопка, выданное прислугой. Но мое внимание привлекла ее поза. Она сидела неестественно прямо, чуть завалив корпус на левый бок и стараясь дышать мелко, ключицами. Травма ребер. Вчера на брусчатке ей крепко досталось кованым сапогом от моего же конвоира. Любая другая женщина на ее месте давно бы слегла в постель, требуя лекаря, или использовала бы свои увечья, чтобы выторговать у меня послабления. Эта же просто стиснула зубы и продолжала работать, стоически игнорируя бунтующую физиологию.
В ее руках лежал плотный лист бумаги и угольный карандаш.
- Смотрите, Аврора, - ее низкий, глубокий баритон тек по комнате ровно, без фальшивых, сюсюкающих интонаций, которыми обычно грешат сиделки. - Это строение обычного папоротника. У него нет семян, он размножается спорами. Вот здесь, на нижней стороне листа. Видите эти крошечные бугорки?
Она делала набросок, плотно прижимая локоть к боку, чтобы минимизировать болезненные движения в грудной клетке. Из-за невозможности двигать плечевым поясом, ее пальцы сжимали уголь крепко, почти жестко, компенсируя мышечную слабость точными, выверенными движениями кисти.
Аврора, которая последние два месяца сидела сжавшись в комок и смотрела исключительно в одну точку на обоях, чуть подалась вперед. Ее тонкие пальцы неуверенно легли на край листа.
- Они похожи на маленькие щиты, - голос сестры прозвучал хрипло от долгого молчания, но в нем не было привычного животного ужаса.
- Именно так. Природа всегда создает жесткую броню для того, что должно выжить и дать новую жизнь, - Зоя отложила карандаш и мягко, но без фамильярности поправила плед на коленях княжны. - Ваше тело делает сейчас то же самое. Оно защищает вас. И мы с вами ему поможем.
Я перестал дышать. Аврора подняла глаза на женщину в сером платье и впервые за те долгие, черные недели, прошедшие с момента трагедии... улыбнулась. Это была крошечная, надломленная, слабая улыбка, но она была абсолютно настоящей.
Внутри меня что-то тяжело и необратимо сдвинулось. Я обладал колоссальной властью, мог одним росчерком пера отправить человека в подвалы или возвысить до небес. Мои ресурсы позволяли купить половину этой империи. Но все мои возможности оказались бесполезны перед разбитой психикой восемнадцатилетней девочки. А эта колючая, прагматичная женщина с растертыми в кровь запястьями просто пришла, вымыла полы щелочью, пресекла истерику столичного хирурга и вернула моей сестре рассудок.
Я медленно отступил в темноту коридора, понимая, что мое внезапное появление сейчас лишь разрушит этот хрупкий, интимный момент доверия.
В нескольких шагах от лестницы, ведущей на первый этаж, от деревянных панелей стены бесшумно отделилась тень. Емельян. Мой начальник охраны и человек, чья преданность измерялась не деньгами, а пролитой за мой род кровью.
- Ваша светлость, - голос Емельяна был едва громче шелеста сквозняка.
- Докладывай, - я мгновенно переключился в режим министра, отсекая лишние эмоции.
- Агентура из Заречья только что прислала весточку. Сегодня во второй половине дня вокруг лачуги Зои Покудовой крутились чужие люди. Сбили дверной замок, перевернули все внутри вверх дном.
Я чуть прищурился, анализируя информацию. Обычная столичная полиция не работает так грубо и быстро без официального ордера.
- Кто именно?
- Никанор, - выплюнул имя Емельян, словно оно было отравленным. - Ищейка Лязгова. Он лично тряс соседей в переулке, выпытывая, куда пропала повитуха и не забирал ли кто ее вещи из тайников.
Демид Лязгов. Имя моего главного политического врага и владельца крупнейших сталелитейных заводов повисло в прохладном воздухе коридора. Человек, чьи амбиции простирались далеко за пределы коммерции. Пазл начал складываться с пугающей четкостью. Люди Лязгова не стали бы марать руки, лично копаясь в грязном белье уличной шарлатанки просто из любви к правосудию.
- Если Никанор ищет ее с таким рвением, значит, старая Зоя действительно хранила у себя что-то, способное критически ударить по Лязгову, - ровно произнес я, просчитывая варианты на три хода вперед. - Или она шантажировала кого-то из его ближайшего, доверенного окружения.
- Прикажете перехватить Никанора в городе и спустить в наши подвалы на допрос? - Емельян положил широкую ладонь на рукоять револьвера, скрытого под суконным сюртуком.
- Нет, - я отрицательно качнул головой. - Если Лязгов поймет, что мы заинтересовались его цепным псом, он начнет копать в сторону моего ведомства. А мне сейчас нужно абсолютно глухое спокойствие вокруг этого острова.
Я подошел к высокому стрельчатому окну. На улице накрапывал мелкий, ледяной осенний дождь, размывая газовые огни столицы на другом берегу реки.
- Сделай вот что, Емельян. Отправь наших людей в Заречье. Пусть пустят по кабакам и борделям слух, что Зойку-шарлатанку вчера видели на Николаевском вокзале. Скажите, что она купила билет до Москвы в третьем классе, сбегая от карточных долгов. Пусть ищейки Лязгова теряют время, обнюхивая перроны.
- А ее лачуга?
- Установите за домом круглосуточное скрытое наблюдение. Внутрь не лезть, ничего не трогать. Если Зоя прятала там какие-то записи, я хочу знать, кто еще попытается за ними прийти. И усильте патрули на реке. Ни одна лодка, ни один паровой катер не должен приблизиться к острову без моего личного досмотра.
- Будет исполнено, ваша светлость.
Емельян растворился в темноте лестничного пролета так же бесшумно, как и появился.
Я остался стоять у окна, глядя на темные, тяжелые воды реки, отрезающие мой дом-крепость от остального мира. Мои пальцы машинально отбили короткий, ровный ритм по деревянному подоконнику.
Старой Зои Покудовой больше не существовало. Та папка, что осталась лежать на моем столе, превратится в пепел в камине сразу, как только я вернусь в кабинет. Женщина, что сейчас сидела в сером платье в комнате моей сестры, была непредсказуемой аномалией, чужеродной деталью, способной сломать весь мой выверенный, жестокий государственный механизм. Она лгала мне о своем прошлом, она не боялась моей власти, и она скрывала знания, опережающие академическую науку.
Я медленно сжал руку в кулак, чувствуя, как холодная логика контрразведчика уступает место темному, первобытному собственническому инстинкту хищника. Теперь она принадлежала моей юрисдикции. Она была моей ответственностью. И я переломаю хребет любому, от Лязгова до столичных жандармов, кто попытается подойти к ней на расстояние выстрела.
Игра началась всерьез, и в этой партии я не собирался отдавать своего лучшего ферзя.