Глава 30

Сначала я продолжала давить.

Это была не надежда. Не упрямство даже. Просто профессиональный рефлекс, вбитый глубже мысли. Если кровит - дави. Если сердце еще может ударить - держи сосуд. Если пациент уходит - не отпускай раньше, чем тело само докажет, что спор окончен.

Пальцы сводило от напряжения. Кровь Емельяна была горячей, липкой, она затекала под ногти, в складки кожи, пропитывала манжеты моего фартука. Платон стоял рядом на коленях, белый как гипс. Он не говорил «все». Хорошие врачи редко произносят это первыми, если видят, что другой еще держит рану руками.

- Зоя, - наконец сказал он тихо.

Я не ответила.

- Зоя.

- Зажим.

- Там нечего зажимать.

Я подняла на него взгляд.

Он не отвел глаз. В них была усталость, жалость и та жестокая честность, которую я сама всегда требовала от коллег.

- Повреждение слишком высокое. И дыхательные пути задеты. Он умер.

Нет.

Слово не прозвучало, но оно ударило внутри так сильно, что на секунду пропали звуки коридора. Не стало выстрелов, ветра, плача служанки. Только моя рука на мертвой шее и маленькая деревянная фигурка в другой ладони.

Я медленно разжала пальцы.

Кровь больше не била толчками. Она просто текла, лениво, ненужно, из тела, где уже не было давления. Емельян сидел у стены, слегка склонив голову набок, будто прислушивался к чему-то в полу. На губах застыла та самая кривая улыбка, с которой он сказал, что постарается не умирать без приказа.

Не выполнил.

Глупая мысль. Детская. Злая.

Я раскрыла левую ладонь.

Там лежала лисица.

Грубо вырезанная, неровная, с острым носом и смешным хвостом, который мастер явно переделывал несколько раз. На боку дерева осталась темная полоска его крови. Я вспомнила, как раньше машинально нащупывала похожую фигурку в кармане, думая о людях за фасадом Канцелярии. Оказалось, это была не похожая. Это была она. Он носил ее с собой, ждал случая отдать, а отдал так, как в этом доме вообще все отдавалось - на границе жизни и смерти.

Что-то во мне треснуло.

Не красиво. Не литературно. Не так, как описывают дамские страдания в романах, где героиня бледнеет и оседает в сильные мужские руки. Я согнулась над мертвым телом и издала звук, которого сама не узнала.

Низкий, рваный, почти звериный.

Платон отшатнулся. Анисья перекрестилась. Ребенок в корзине заплакал снова, тонко и обиженно, словно мир вокруг был слишком громким для его первого часа жизни.

Я стояла на коленях в луже крови и выла.

За Емельяна, который должен был лежать, но встал у двери, потому что за ней были женщина после операции и ребенок.

За Аврору, которой пришлось услышать, как взрослые мужчины обсуждают смерть ее сына как медицинский вариант.

За мальчика, начавшего жизнь под выстрелы.

За всех женщин, которых в моем прошлом и в этом мире спасали слишком поздно, слишком грубо, слишком равнодушно.

И за себя тоже. За ту Веронику, которая когда-то взяла на себя чужую вину, похоронила карьеру, погибла в машине и думала, что больше никогда не позволит боли добраться до живого места. Оказалось, броня не исчезает. Она просто копит трещины, пока одна маленькая деревянная лисица не расколет ее до основания.

- Зоя, - осторожно произнес Платон.

Я отмахнулась от него окровавленной рукой.

- Не трогайте.

Он не тронул.

В коридоре снова загрохотали шаги. Дверь, простреленная в нескольких местах, распахнулась уже шире. В проеме появился Мстислав.

Он был без плаща, в белой рубашке и темном жилете, с револьвером в руке. На щеке у него темнела ссадина, волосы намокли, на рукаве была чужая кровь. За его спиной мелькали жандармы, но он поднял руку, и никто не вошел следом.

Сначала он увидел Аврору на кровати. Потом корзину с плачущим ребенком. Потом Емельяна у стены.

И меня перед ним.

Я знала, как выгляжу: фартук в крови, лицо мокрое от слез, ладони красные до запястий, в пальцах зажата дурацкая деревянная игрушка. Я должна была подняться. Должна была доложить состояние пациентки. Должна была спросить о периметре, о раненых, о безопасности крыла. Должна была быть той самой Зоей Покудовой, которая разговаривает с мужчинами сухими диагнозами и не позволяет себе ничего лишнего.

Не смогла.

Мстислав медленно опустил револьвер.

- Емельян? - спросил он, хотя уже понял.

Платон ответил за меня:

- Пуля в шею. Повреждение крупного сосуда и дыхательных путей. Смерть почти мгновенная.

Почти. Какое удобное, мерзкое слово. Почти мгновенная. Почти не мучился. Почти успели. Медицина любит такие подкладки под невыносимое.

Мстислав подошел к телу и встал рядом. Не на колени. Не театрально. Просто стоял, глядя на человека, который много лет закрывал его спиной.

- Он удержал дверь, - сказала я сипло.

Князь перевел на меня взгляд.

- Вижу.

- Он не должен был стоять.

- Знаю.

- Я приказала ему лежать.

- Он плохо выполнял приказы, когда считал их неверными.

В этой сухой фразе было столько боли, что я снова почти сорвалась. Но теперь звук застрял в горле.

Мстислав протянул руку. Я решила, что он заберет лисицу. Но он просто накрыл мои пальцы своими, не пытаясь разжать.

- Оставь себе.

- Он сказал... берегите его.

- Кого?

Я посмотрела на него сквозь слезы.

- Вас.

Лицо Мстислава не изменилось. Только где-то у виска дернулась тонкая жилка.

За его спиной Игнат сказал:

- Ваша светлость. Лязгова видели у старой библиотеки. Он ушел через книжный ход. Солдаты зачищают нижний этаж.

Мстислав не сразу повернулся.

Я вытерла лицо рукавом, оставив на коже кровавую полосу. Внутри еще все рвалось и дрожало, но где-то под этим медленно, с хрустом вставала привычная рабочая часть меня.

- Аврора стабильна, - сказала я. Голос был чужой, сорванный. - Ребенок дышит сам. Платон проследит за ними. Анисья знает, что делать, если мальчик посинеет. Повязку проверять каждые десять минут. Температуру греть, но не перегреть. Наркоз отходит.

- Зоя, - сказал Платон. - Вы не пойдете.

Я поднялась. Колени скользнули в крови, но я удержалась за край комода.

- Пойду.

- У вас шок. Вы потеряли силы. У вас ребра...

- Ребра подождут.

Мстислав смотрел на меня так, будто видел впервые. Не врача, не повитуху, не свою подчиненную. Женщину, которая только что рухнула перед ним до самого дна и все равно встала.

- Останься здесь, - сказал он.

Я покачала головой.

- Если Лязгов доберется до бумаг, он снова начнет торговаться. Если доберется до выхода, эта ночь повторится где-нибудь еще. Я знаю, что лежит в гроссбухе Зои, и знаю, какие страницы ему нужны. Я иду.

- Это приказ?

- Нет, ваша светлость. Это диагноз.

Он молча взял со стола мой хирургический саквояж, защелкнул его и протянул мне.

- Тогда держись рядом.

Я сунула деревянную лисицу в карман окровавленного фартука, взяла саквояж и шагнула через лужу крови, стараясь не смотреть на лицо Емельяна.

Не получилось.

У двери я все-таки остановилась и обернулась.

- Прости, - сказала я ему тихо.

Мстислав услышал, но ничего не произнес. Только вышел первым в коридор, туда, где старый дом еще глотал чужих людей, а в темноте библиотеки нас ждал человек, из-за которого эта кровь оказалась на моих руках.