Глава 29

- Лампу выше. Нет, не мне в глаза, на живот.

Мой голос звучал хрипло, но слушались меня без споров. После того как Аврора пережила разрез, ребенок закричал, а Платон собственными руками наложил швы, все в комнате окончательно приняли простую и полезную истину: если Зоя Покудова велит держать лампу выше, значит, так и надо держать.

Я проверяла повязку на животе Авроры уже третий раз. Белые слои полотна оставались сухими. Под пальцами кожа вокруг шва была теплая, не ледяная. Пульс слабый, частый, но не проваливающийся. Наркоз отпускал ее медленно, и это было хорошо: боль придет позже, а сейчас ее организм и так держался на последней нитке.

Платон стоял рядом с тазом, в котором розовела вода после промывания рук. Он смотрел на свои пальцы так, будто видел их впервые.

- Я наложил шов на живую матку, - произнес он тихо.

- Вы зашили хирургическую рану, - поправила я. - Не превращайте работу в икону. И проверьте эфир. Если ее начнет рвать под пробуждение, повернем голову набок.

Он моргнул, вернулся в себя и кивнул.

- Да. Конечно.

Ребенок лежал в корзине для белья, которую Анисья успела выстелить подогретыми простынями. Нелепая колыбель, но сейчас лучше, чем холодная кровать. Мальчик дышал с присвистом, иногда морщился и слабо дергал пальцами. Я послушала его еще раз. Легкие раскрывались неровно, но раскрывались. Цвет кожи постепенно уходил от опасной синевы.

- Не перекутывать до удушья, - сказала я Анисье. - Тепло, но лицо открыто. Если губы снова синеют - сразу зови.

- Зову, матушка.

Я уже не исправляла.

За дверью ударило что-то тяжелое. Комод, который Емельян успел подтащить к входу, скрипнул по полу. Потом прозвучал выстрел, настолько близкий, что одна из помощниц вскрикнула и уронила чистую салфетку.

- На пол не смотреть, - сказала я. - Салфетку в грязное. Новую на стол.

- Они войдут? - прошептала девушка с лампой.

- Нет.

Я сказала это уверенно, хотя не знала. Иногда врачу приходится выдавать уверенность как лекарство. В малой дозе она спасает бригаду от распада.

Еще один удар. Дубовая дверь вздрогнула. Снаружи Емельян выругался коротко и зло. Потом грохнул дробовик. От звука у меня заложило уши. Ребенок заплакал тонко, Аврора дернулась под одеялом.

- Платон, к пациентке.

Он уже был у изголовья, придерживая голову Авроры.

- Дыхание ровное. Пульс учащен.

- Хорошо.

Я взяла чистую салфетку и прижала край повязки, где показалась маленькая розовая точка. Не кровотечение, просто пропитка с нижнего слоя. Но после такой операции даже маленькие точки заслуживают внимания.

Снова удар. Теперь дверь треснула. Через щель в филенке просвистела пуля и вонзилась в шкаф с бельем. Щепки брызнули по комнате. Служанка с лампой вскрикнула, но лампу удержала.

- Молодец, - сказала я ей. - Дыши.

За дверью раздался второй выстрел. Не дробовик. Револьвер. Потом тяжелый звук, будто тело ударилось о стену.

- Емельян? - крикнула я.

- Стою, - донеслось в ответ.

Голос был глухой. Слишком глухой.

Платон посмотрел на меня. Я увидела в его лице тот же расчет, который уже сделала сама: раненый человек с недавней сосудистой травмой не должен стоять у двери под огнем. Но другого человека там не было.

- Дайте мне оружие, - вдруг сказала Анисья.

Я обернулась.

Прачка стояла у корзины с ребенком, большая, краснорукая, с лицом крестьянки, которая за жизнь видела и роды, и смерть, и пьяных мужиков с топорами. В глазах у нее не было прежней паники.

- Умеете? - спросила я.

- Из ружья нет. Чугунком могу.

В другое время я бы, наверное, оценила формулировку. Сейчас только кивнула на тяжелый подсвечник у стены.

- Берите. Но от ребенка не отходить.

Она взяла подсвечник двумя руками и встала так, чтобы заслонить корзину собой.

Дверь снова дернулась. Комод пополз на ладонь внутрь комнаты. В щели мелькнула чужая рука. Емельян ударил прикладом. Раздался хруст пальцев и мат снаружи.

- Назад! - рявкнул он.

Пуля прошила дверь почти на уровне его плеча.

На этот раз я увидела, как его тело дернулось.

Не сильно. Даже не драматично. Просто будто кто-то толкнул его сбоку. Емельян сделал шаг назад, уперся спиной в стену и медленно сполз вниз, оставляя на обоях темную широкую полосу.

- Нет, - сказала я.

Это было глупое слово. Бесполезное. Но оно вырвалось раньше, чем я успела стать врачом.

Я бросилась к двери.

- Зоя! - крикнул Платон.

- Пациентка на вас.

- Там стреляют!

- Я заметила.

Еще одна пуля ударила в дверь. Щепка полоснула мне по щеке, теплая кровь побежала к подбородку. Я не остановилась. Емельян сидел на полу, дробовик все еще лежал у него на коленях. Новая рана зияла сбоку шеи, выше ключицы. Кровь вытекала толчками, темная, быстрая, слишком знакомая. Не сонная вена. Артерия.

Я упала рядом с ним на колени и зажала рану пальцами.

- Смотри на меня.

Его глаза сфокусировались не сразу.

- Не вышло... лежать.

- Молчать.

Кровь била между моими пальцами. Я сместила давление, пытаясь поймать сосуд. Шея - проклятое место. Много крупных дорог, мало пространства, рядом дыхательные пути, позвоночник, нервы, и никакой милости к тем, кто опоздал на секунду.

- Платон! - крикнула я. - Зажим! Самый длинный! И чистую салфетку!

Он появился рядом почти мгновенно. Значит, Аврора пока стабильна. Значит, еще можно позволить себе эту попытку.

- Где? - спросил он.

- Сонная или ветвь наружной, не вижу. Свет!

Девушка с лампой подбежала, плача без звука. Свет прыгал по лицу Емельяна, по моей руке, по полу, где кровь расползалась блестящей лужей.

Снаружи опять ударили в дверь. Комод держал, но плохо. Анисья стояла у корзины с подсвечником, как каменная баба из деревенского предания.

- Зоя, уходите от двери! - крикнул Платон.

- Зажим!

Я попыталась войти в рану. Скользко. Глубоко. Кровь мешала видеть. Пальцы помнили тысячи ран, но эта была неправильной: слишком высоко, слишком рвано, пуля прошла грязно, разворотила ткани, оставила за собой не канал, а мясное месиво.

Емельян закашлялся. На губах появилась алая пена.

- Трахея? - выдохнул Платон.

- Не знаю. Держи салфетку.

Я знала. Просто не хотела говорить.

Емельян поднял правую руку и внезапно накрыл мое запястье. Пальцы у него были холодные.

- Не надо, барыня.

- Еще одно слово - получишь от меня пощечину.

Он попытался улыбнуться. Кровь сразу потекла сильнее.

- Смешная вы.

- Давление падает, - сказал Платон тихо.

- Я вижу.

Дверь наконец распахнулась на ширину ладони, но в эту же секунду из коридора ударили выстрелы уже с нашей стороны. Голоса жандармов, команда Игната, тяжелые шаги. Нападавший, который тянулся к щели, исчез с хрипом.

- Свои! - крикнул кто-то.

Мне было все равно. Мир сузился до раны под моими пальцами.

Я зажала сосуд глубже. На миг кровотечение стало меньше. Всего на миг. Потом Емельян шумно вдохнул, и кровь пошла у него изо рта.

Платон молчал. Это молчание было хуже любого приговора.

- Нет, - повторила я уже тише. - Не сейчас.

Емельян снова сжал мое запястье. В другую ладонь он что-то вложил. Шершавое, маленькое, деревянное. Я не посмотрела. Не могла.

- Для вас вырезал, - прошептал он. - Думал... потом отдать.

- Потом и отдашь.

Он смотрел на меня очень спокойно. Непозволительно спокойно для человека, который должен бороться.

- Берегите его.

- Кого?

- Князя.

Я хотела ответить резко. Хотела сказать, что сейчас не время для завещаний, что он не имеет права уходить, когда я держу его артерию собственными руками. Но из его глаз уже уходил фокус.

- Емельян, - сказала я. - Смотри на меня. Это приказ.

Он попытался выполнить. Честно попытался.

И не смог.