Глава 27

Кровь пошла сразу.

Не красивой кинематографической волной, а густо, быстро, горячо, заполняя нижний край раны и пропитывая первую салфетку темным, тяжелым цветом. Анисья охнула, но удержалась на ногах. Платон сжал края раны так, как я сказала, и в эту секунду я окончательно перестала видеть в нем противника.

- Салфетка. Еще. Зажим сюда. Нет, выше. Да, так.

Мой голос стал плоским и чужим. Именно таким он всегда становился в самые тяжелые минуты. Не потому, что мне было все равно. Потому что чувства занимают слишком много места в голове, а сейчас там должны были помещаться только анатомия, счет времени и последовательность действий.

Я расширила разрез на матке пальцами, бережно, но решительно. Воды почти не было. Ребенок действительно лежал поперек, плечо ближе к ране, головка уходила влево. Мышца матки продолжала сжиматься, мешая каждому движению.

- Поперечное подтверждается, - глухо произнес Платон.

- Я уже знаю. Свет ниже.

Служанка с лампой послушно опустила руку. Тень от моей головы сдвинулась, открывая поле. Я ввела ладонь в полость матки. Тепло, скользко, тесно. Нашла ножку. Не та. Повернула кисть, чувствуя, как матка пытается выдавить мою руку вместе с ребенком и кровью. Взяла вторую ножку, подтянула. Нельзя тянуть грубо. Нельзя терять секунды. В акушерстве эти два правила слишком часто ненавидят друг друга.

- Платон, давление на дно матки по моей команде. Осторожно. Не давить сейчас.

- Понял.

Я вывела ножки. Потом таз. Маленькое тело было скользким, синюшным, слишком безвольным. Комната на мгновение качнулась на границе зрения, но я не позволила себе остановиться.

- Теперь. Легкое давление.

Платон послушался. Ребенок вышел до плеч. Ручки запрокинулись. Я освободила одну, вторую, повернула корпус. Головка задержалась. Секунда. Вторая. Третья.

- Не смей, - прошептала я неизвестно кому.

Я сменила захват, ввела палец в ротик плода, сгибая головку, и вывела ее через разрез. Маленькое тело оказалось у меня на руках. Мальчик. Синеватый, мокрый, неподвижный.

В комнате никто не дышал.

- Время, - сказала я.

- Что? - Платон смотрел на ребенка с выражением человека, которому только что показали чудо и смерть одновременно.

- Запомните время извлечения.

Он назвал минуту. Я передала ему зажим для пуповины.

- Два зажима. Между ними резать. Быстро.

Платон сделал. Его пальцы дрожали, но движение было точным. Я передала ребенка Анисье на чистое теплое полотно.

- Не трясти. Не шлепать. Держи крепко.

Матка кровила. Плацента частично отделилась, как я и ожидала, но это знание не радовало.

- Доктор, матка ваша. Плаценту отделять аккуратно. Кровотечение контролировать. Я вернусь к шву через минуту.

- Вы куда? - резко спросил он.

Я уже забирала ребенка.

- Дышать его учить.

Мальчик не кричал. Не пытался. Его рот был приоткрыт, кожа синяя, тонкая грудная клетка неподвижна. Сердце под моими пальцами билось редко, но билось. Значит, торг еще не закончен.

- Трубку, - приказала я.

Горничная не поняла. Я сама схватила тонкую резиновую трубку из набора, быстро обработала конец спиртом, опустила голову ребенка ниже, осторожно ввела трубку и отсосала слизь изо рта и носа. Горьковато-соленая жидкость попала мне на язык, я сплюнула в таз.

- Что вы делаете? - выдохнула служанка.

- Показываю ему дорогу.

Я растерла грудь и спину теплым полотном. Никакого результата. Сердцебиение оставалось редким. Я наклонилась, осторожно обхватила рот и нос ребенка через чистую тонкую ткань и дала маленький вдох. Совсем небольшой. Новорожденному не нужны легкие взрослого мужчины, ему нужна точность. Пауза. Еще вдох. Слабое движение грудной клетки. Еще.

За спиной Платон работал молча. Я слышала его дыхание, короткие команды Анисье, звон зажима. Хороший врач. Упрямый, но хороший.

Мальчик дернулся.

- Давай, - сказала я тихо. - Ты уже столько пережил, что имеешь право возмутиться.

Еще растирание. Еще вдох. Слабый, едва слышный хрип. Потом пауза, от которой у меня ледяным обручем сжало виски.

И наконец - тонкий, царапающий, злой крик.

Он был не громче писка мокрого котенка, но для меня прозвучал лучше любого хора.

Анисья разрыдалась. Служанка с лампой тоже. Я не стала их останавливать. Слезы не стерильны, но иногда они удерживают людей от обморока.

- Живой? - спросил Мстислав от изголовья. Голос у него был странный, сорванный.

- Живой, - ответила я. - Мальчик.

Аврора под эфиром не слышала. Или слышала где-то глубоко, куда слова доходят не смыслом, а теплом.

Я передала ребенка Анисье.

- В теплое. К груди пока не прикладывать. Следить за дыханием. Если синеет - зовешь меня без крика, ясно?

- Ясно, матушка.

Матушкой меня еще не называли. Я решила не тратить силы на исправление.

Вернулась к операционному полю. Платон поднял на меня взгляд. На его лбу блестел пот, но руки держали матку с профессиональной бережностью.

- Плацента вышла не вся, - сказал он.

- Показывайте.

Он показал. Один участок действительно держался слишком плотно, кровил по краю. Я быстро отделила остатки, проверила полость матки рукой. Сгустки, обрывки оболочек - все удалить, иначе потом лихорадка, кровотечение и смерть, уже без красивой драматической сцены.

- Нить.

Платон подал кетгут, приготовленный из его собственного запаса. Я начала накладывать швы на матку. Не так, как учили его. Не через всю толщу грубо, оставляя ткани расходиться. Двухрядно, с инверсией краев, чтобы серозные поверхности легли друг к другу и закрыли рану надежнее.

Он смотрел на мои руки так, будто забывал моргать.

- Откуда вы знаете этот шов?

- Из практики.

- Его нет в наших руководствах.

- Значит, когда-нибудь появится.

Снаружи грохнуло. На этот раз не со стороны реки, а ближе к парадным воротам. Стекла дрогнули в рамах. С потолка посыпалась тонкая известковая пыль. Ребенок в руках Анисьи тонко закричал снова.

Мстислав резко поднял голову.

- Ворота, - произнес он.

- Сидеть, - сказала я, не отрываясь от шва.

Он посмотрел на меня.

- Зоя.

- Ваша сестра вскрыта. Если вы сейчас уйдете и сюда ворвутся ваши люди с грязными сапогами, я прокляну вас раньше, чем это сделает любая церковь. Еще семь минут.

Платон тихо сказал:

- Она права.

Мстислав остался. Но лицо его стало таким, каким, наверное, видели его подследственные в последнюю минуту перед признанием.

Я закончила первый ряд. Второй пошел быстрее. Кровотечение уменьшалось. Матка начала сокращаться уже не судорожно, а полезно - сжимая собственные сосуды. Хорошая девочка, подумала я про орган, и тут же мысленно отругала себя за нелепость. Врачей иногда спасает странная нежность к тканям, которые слушаются.

- Брюшина, - сказала я. - Потом фасция. Кожу последней. Доктор, теперь вы.

Платон замер.

- Я?

- Вы хирург. Зашивайте. Я буду смотреть.

Он хотел возразить, но не стал. Подвинулся ближе, взял иглодержатель. Первый стежок лег осторожно, почти идеально.

- Не жалейте ткань там, где нужна прочность. Но и не душите ее, - сказала я. - Шов должен держать, а не мстить.

Он коротко кивнул.

Пока он работал, я снова подошла к ребенку. Мальчик дышал сам, но неровно. Кожа из синей становилась лиловой, потом постепенно розовела вокруг рта. Я очистила ему нос еще раз, растерла стопы, послушала крошечную грудь. Жив. Слаб, но жив.

- Как его назовут? - шепнула Анисья.

- Не сейчас.

- Простите.

- Нечего прощать. Просто сначала надо пережить ночь.

Когда я вернулась к кровати, Платон заканчивал фасцию. У него было лицо человека, которому за один час сожгли половину прежней картины мира и вместо нее выдали новую, без инструкции.

- Кожа, - сказал он.

- Узловые. Не слишком часто. Дренаж не ставим, если поле сухое.

- Поле относительно сухое.

- Тогда без дренажа. Чем меньше лишних ворот для грязи, тем лучше.

Он кивнул.

Еще один взрыв ударил уже совсем близко. Дверь комнаты дрогнула. Из коридора донеслись голоса, потом короткая очередь выстрелов. Мстислав встал.

- Теперь можете идти, - сказала я.

Он подошел ко мне. На секунду его взгляд упал на ребенка, потом на бледное лицо Авроры, потом на мои окровавленные руки.

В этом взгляде не было благодарности. Благодарность слишком мелкое чувство для того, что произошло. Там было потрясение, почти ярость перед невозможным и что-то еще, от чего у меня опасно дрогнула усталость в коленях.

- Запри дверь, - сказал он Платону.

- Мы еще не закончили кожу.

- Закончите за запертой дверью.

Он повернулся к Емельяну, который появился на пороге, бледный, с перевязанной рукой, но с дробовиком в здоровой ладони. Я не успела даже возмутиться.

- Ты должен лежать, - сказала я.

- После, - ответил Емельян. Голос у него был тихий, но упрямый. - Сейчас у двери постою.

- Нельзя тебе ружье держать.

- Я правой.

Мстислав положил руку ему на плечо.

- Никого внутрь. Даже наших, если без моего приказа.

- Понял, ваша светлость.

Князь вышел. Замок щелкнул снаружи. В коридоре его шаги быстро удалились, смешавшись с топотом охраны.

Платон сделал последний кожный узел.

- Готово.

Я накрыла шов стерильной салфеткой, проверила пульс Авроры, потом пульс ребенка. Оба жили. Этого хватало ровно на следующую минуту.

И именно в эту минуту со стороны парадных ворот ударил такой глухой взрыв, что лампа в руке служанки погасла, а дом на мгновение будто сел на каменный фундамент ниже.

За дверью Емельян перехватил дробовик.

- Началось, - сказал он.