Глава 26

Мстислав вошел без вопроса.

На нем был все тот же мокрый кожаный плащ, темный от дождя по плечам и подолу. В правой руке он держал армейский револьвер, опущенный стволом вниз. За его спиной в коридоре метались желтые пятна фонарей, слышались команды Игната, глухой топот сапог, короткое металлическое лязганье затворов. В доме шла война, но в спальне Авроры война была другой - без знамен, без героизма, без красивых слов.

Князь посмотрел на сестру. Потом на пятно крови на простыне. Потом на мой разложенный инструментальный лоток и лицо Платона.

- Говори, - сказал он мне.

Одно слово. Без титулов, без светской шелухи.

- Поперечное положение плода, отслойка плаценты, нарастающая гипоксия. Роды через естественные пути невозможны. Без операции погибнут оба. Операция - кесарево сечение. Риск для Авроры очень высокий. Но это единственный шанс спасти и ее, и ребенка.

Мстислав не моргнул.

- Доктор?

Платон выпрямился. В его лице оставалась бледность, но голос звучал твердо.

- В условиях этого века кесарево почти наверняка убьет вашу сестру, ваша светлость. Я настаиваю на плодоразрушающей операции. Это страшно, но так мы можем сохранить княжне жизнь.

Аврора издала тонкий, надломленный звук. Кажется, она все поняла. И это было хуже любого крика.

Мстислав медленно повернул голову к ней.

- Аврора.

Она с трудом сфокусировала на нем взгляд.

- Мстислав... не надо... не убивай его.

Эти слова вышли почти беззвучно. Но в комнате их услышали все.

Князь закрыл глаза на одну короткую секунду. Когда открыл, в них не осталось ничего, кроме ледяной ясности.

Он подошел к столу, положил револьвер рядом с хирургическими инструментами и большим пальцем снял его с предохранителя. Щелчок прозвучал тихо, буднично, оттого особенно страшно.

- Доктор Добротнов, - произнес он ровно. - С этой минуты вы подчиняетесь каждому слову Зои Покудовой. Юридическая вина за операцию, ее исход и любые последствия ложится на меня. Моральная - тоже. Если моя сестра умрет, вы будете свидетелем того, что решение принял я.

Платон резко вдохнул.

- Вы не понимаете, на что соглашаетесь.

- Понимаю. Я выбираю шанс вместо расчленения живого ребенка на глазах у его матери.

- Это не медицинский аргумент.

- Нет. Это приказ.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Два мужчины, каждый по-своему привыкший быть правым. Но у одного за спиной стояла академия, а у другого - имперская машина, кровь на руках и сестра на грани смерти.

Платон первым отвел взгляд.

- Я буду ассистировать, - сказал он глухо. - Но если она начнет умирать на столе...

- Тогда будете делать то, что скажет Зоя, - закончил Мстислав.

Я не стала благодарить. В операционной благодарности мешают. Там ценится только точность.

- Все лишние - вон, - скомандовала я. - Остаются доктор Добротнов, Анисья, две помощницы, одна для лампы, одна для воды. Мстислав, если хотите быть полезным, стойте у изголовья и держите ее, когда начнется наркоз. И уберите плащ. С него течет грязь.

Прачка ахнула от такой дерзости. Мстислав без единого слова снял плащ и бросил его на кресло у двери. Под ним оказался темный сюртук, на манжете которого засохла тонкая полоска крови - не его, судя по спокойной подвижности руки.

- Сюртук тоже, - сказала я.

Он снял и его. Остался в жилете и рубашке, закатал рукава до локтей. Я плеснула ему на руки спирт.

- Не прикасаться ни к чему, кроме ее плеч и головы. Если станет плохо от вида крови - отвернитесь.

Впервые за эту ночь в его взгляде мелькнуло что-то почти живое.

- Я видел достаточно крови, Зоя.

- Мужчины часто говорят это до первой акушерской операции.

Платон коротко, нервно выдохнул. Может быть, это был почти смех. И напряжение в комнате на миг стало переносимым.

Подготовка пошла рывками, но без хаоса. Я заставила всех мыть руки горячей водой с дегтярным мылом до красноты. Потом - спирт. Потом карболовый раствор. Служанка уронила таз, я не стала ругать, только велела поднять и заменить воду. Нервы у людей не стальные, а вот инфекция не прощает ни слез, ни благих намерений.

Инструменты кипятились в широком медном тазу на примусе прямо у стены. Пар клубился под потолком, смешиваясь с запахом карболки, эфира, керосина и крови. Из спальни Авроры исчезли молитвенник, пяльцы, лавандовая вода, лишние покрывала, декоративные подушки и все нежные девичьи безделушки. Остались кровать, столы, свет, инструменты и тело, которое нужно было спасти.

- Эфир, - сказала я Платону. - Медленно. Без фанатизма. Нам нужен сон, а не смерть от передозировки.

- Я умею давать наркоз, - сухо ответил он.

- Сегодня будете делать это по моему темпу.

Он сжал губы, но кивнул.

Аврора дрожала так, что кровать мелко скрипела. Мстислав сел у изголовья, взял ее ладони в свои. У него были большие руки с длинными пальцами человека, который привык к перу, оружию и власти. Сейчас эти пальцы держали сестру удивительно осторожно.

- Я боюсь, - прошептала она.

- Знаю, - ответил он.

- Если ребенок...

- Не говори.

- Если я...

- Тоже не говори.

Я обработала живот спиртом, затем карболкой, отступая от центра широкими кругами. Кожа Авроры была слишком бледной, с синеватым оттенком у ребер. Под ладонью чувствовалась напряженная, болезненная матка. Ребенок лежал поперек, как запертая в ловушке маленькая жизнь.

Платон держал эфирную маску. Его лицо стало сосредоточенным и чужим. Хороший признак. Спорщик исчез. Остался врач.

- Дышите, княжна, - тихо сказал он. - Медленно. Вот так. Еще.

Аврора дернулась, попыталась отвернуть лицо, но Мстислав наклонился к ней.

- Смотри на меня.

- Мстислав...

- На меня, Аврора. Не на боль.

Ее веки затрепетали. Дыхание стало глубже, потом ровнее. Мышцы лица постепенно отпустило. Я проверила реакцию. Еще рано. Подождала. Не торопить наркоз - первое правило, которое почему-то хуже всего дается тем, кто спешит спасать.

Снаружи ударило что-то тяжелое. Где-то внизу крикнули. Мстислав даже не повернул головы. Только костяшки его пальцев побелели на руке сестры.

- Начали ломать ворота? - спросила я, не отрываясь от поля.

- Вероятно.

- Не уходите?

- Нет.

Я подняла на него глаза.

- Если дом возьмут, операцию закончить будет некому.

- Дом не возьмут.

Сказано было без бравады. Так ставят печать на приказе.

- Глубина достаточная, - произнес Платон.

Я проверила еще раз. Аврора не реагировала на щипок. Пульс частый, но удерживается. Кровотечение продолжается.

- Салфетки. Зажимы. Нить подготовить. Доктор Добротнов, после вскрытия брюшины держите края. Не лезьте к матке без команды.

- Понял.

Я взяла скальпель.

В эту секунду время сузилось до полосы кожи под моими пальцами. Исчезли выстрелы, ветер, чужой век, титулы, страхи, мужчины с револьверами. Остались анатомические слои, которые надо пройти быстро и чисто: кожа, подкожная клетчатка, фасция, мышцы, брюшина. Каждое движение должно иметь смысл. Каждый миллиметр - цену.

- Разрез будет ниже пупка, по средней линии, - сказала я больше для Платона, чем для себя. - Короткий. Расширим только при необходимости.

Он кивнул. Я видела боковым зрением, как он следит за моими руками, жадно, почти болезненно, как человек, стоящий на границе собственной веры.

Скальпель вошел в кожу.

Тонкая красная линия раскрылась под лезвием. Служанка с лампой всхлипнула. Анисья зашептала молитву, но я не стала запрещать. Лишь бы руки не дрожали.

- Салфетку, - сказала я.

Платон подал. Быстро, точно.

Я углубила разрез. Кровь выступила сильнее, но в пределах ожидаемого. Зажим. Еще зажим. Подкожная клетчатка, белесая фасция. Развести. Не рвать. Не суетиться. Руки помнили лучше, чем разум, и в этом была моя главная роскошь.

- Вы идете слишком уверенно, - тихо произнес Платон.

- Я иду туда, где была раньше.

Брюшина блеснула в свете лампы тонкой, влажной пленкой.

Я приподняла ее пинцетом.

- Сейчас будет вход в брюшную полость. Все, что касается поля, должно быть чистым. Доктор, готовы?

- Да.

Я сделала маленький прокол, расширила его ножницами. Теплый, тяжелый запах живого тела поднялся над кроватью. Платон шумно вдохнул, но руки удержал.

Матка выступила в ране напряженной, багровой, гладкой поверхностью. Она почти не расслаблялась. Каждая секунда ее судороги забирала у ребенка остатки кислорода.

- Вот она, - сказал Платон почти шепотом.

- Не любуйтесь. Держите края.

Я сменила инструмент, быстро промокнула поле и наметила разрез на матке. Пальцы работали спокойно, хотя под бандажом у меня самой болели ребра, а спина горела от напряжения. Усталость придет потом. Если будет кому уставать.

Аврора дернулась под наркозом. Мстислав крепче удержал ее плечи.

- Тише, маленькая, - сказал он так мягко, что я едва узнала его голос.

Я поставила лезвие на матку.

- Разрез, - предупредила я.

И вскрыла путь к ребенку.