Глава 25

- Кесарево, - произнесла я вслух, и это слово легло между мной и Авророй тяжелее любого приговора.

Горничная, уже дернувшаяся к двери, застыла на месте с фонарем в руках. Желтый круг света дрожал на ее белом лице, на медной ручке, на краю кровати, где под простыней мелко тряслась от боли девочка, которую этот мир успел наказать раньше, чем она научилась защищаться.

- Не стой, - резко сказала я. - Доктора Добротнова. Саквояж. Чистые простыни. Две женщины в помощь. И скажи кухне: кипяток, весь, какой есть.

Горничная сорвалась с места. Дверь ударилась о стену, потом захлопнулась, отрезая нас от коридорной суеты. Снаружи снова хлопнули выстрелы, уже ближе к воде, но я заставила себя не слушать. Врач не имеет права лечить поле боя. Врач лечит того, кто лежит перед ним.

Аврора выгнулась, тонкие пальцы вцепились в одеяло. Ее губы посинели, на висках выступили влажные пряди. Матка оставалась каменной, без пауз между схватками. Это было плохо. Очень плохо. Любой учебник моего времени в такой ситуации требовал операционную, анестезиолога, банк крови, антибиотики, мониторинг плода и бригаду, где каждый знает свое место. У меня была спальня в старом особняке, две керосиновые лампы, спирт, карболка, руки и чужой век, где женщину охотнее хоронили, чем резали ей живот ради ребенка.

- Зоя, - прошептала Аврора, хватая ртом воздух. - Я умру?

Я взяла ее за подбородок, заставила посмотреть на себя.

- Нет. Ты сейчас будешь слушать мой голос. Вдох короткий. Выдох длиннее. Не кричать до срыва, беречь силы. Ты меня поняла?

Она кивнула, хотя в глазах уже плескалась паника.

- Хорошая девочка. Еще раз.

Я не стала обещать больше. Ложь у постели больной пахнет хуже гноя. Пациент может не знать всей правды, но врач не должен превращать надежду в дешевую ширму.

Я быстро проверила кровотечение. Пятно на льне расширялось. Не фонтаном, не катастрофическим потоком, но ровно и упорно, как песок из пробитого мешка. Отслойка плаценты редко устраивает зрелище для дилетантов. Она просто забирает кислород у ребенка и кровь у матери, пока все вокруг еще надеются, что можно подождать.

Ждать было нельзя.

Я сдернула с прикроватного столика тяжелую кружевную скатерть, бросила ее на пол и освободила поверхность для инструментов. На тумбе оказались пяльцы, моток шелка, серебряная щетка для волос, флакон лавандовой воды и книжка молитв в кожаном переплете. Все это полетело в кресло. Вместо них я поставила спирт, карболовый раствор, лоток, чистые полотенца, ножницы, иглы и зажимы из своего набора. Металл тускло блестел в свете лампы.

- Мне холодно, - выдохнула Аврора.

- Это от кровопотери и страха. Сейчас укроем.

Я набросила ей на плечи второе одеяло, но живот оставила доступным. Потом открыла дверь и поймала первую же женщину в коридоре - пожилую прачку с красными руками и испуганными глазами.

- Имя?

- Анисья, барыня.

- Анисья, слушать меня. Вынести из комнаты все лишнее, не трогая кровать. Окна закрыть плотнее. На пол у кровати чистое полотно. У кого кашель, насморк, грязные руки - не входить. Кто войдет без моего приказа, выгоню сама.

Она перекрестилась, но спорить не стала. Вот за это я любила людей, привыкших к настоящей работе: если дать ясный приказ, они цепляются за него как за поручень.

Платон Добротнов появился через несколько минут, будто его принесло той же бурей, что билась в окна. На нем был темный сюртук, наброшенный поверх жилета, волосы сбились у висков, в руке он держал тяжелый кожаный саквояж. За ним в комнату влетела горничная с кипящим чайником и еще одна служанка с простынями.

- Что у нас? - коротко спросил он, опуская саквояж на столик.

В этот момент я была готова простить ему и академическую спесь, и вчерашнее предложение брака, и всю мужскую уверенность человека, которому до сих пор чаще уступали дорогу, чем перечили.

- Поперечное положение плода. Преждевременная отслойка плаценты. Тетаническое сокращение матки. Сердцебиение плода падает. Естественные роды невозможны. Нужна немедленная лапаротомия с извлечением ребенка.

Он застыл. Не побледнел театрально, не схватился за сердце, но его лицо за одну секунду стало жестким и закрытым.

- Вы предлагаете кесарево сечение на живой княжне в спальне, при керосиновых лампах, во время штурма дома?

- Я предлагаю единственный способ спасти мать и ребенка.

- Нет, - отрезал он.

Слово прозвучало сухо, как удар крышки по гробу.

Я подняла на него взгляд.

- Доктор, у нас нет времени на философию.

- Это не философия, Зоя. Это статистика смертности. Я видел женщин после таких операций. Я вскрывал их на третий день, когда брюшина уже превращалась в гнойное месиво. Кесарево сечение в наших условиях - убийство матери.

- В ваших условиях, - поправила я.

Платон резко повернулся ко мне.

- Не играйте словами. Вы не в своем университете будущего, о котором не имеете права говорить вслух. Здесь нет ваших чудесных порошков, нет ваших стеклянных аппаратов, нет крови для переливания. Здесь есть девятнадцатый век, грязный воздух и бактерии, о которых половина наших коллег до сих пор спорит как о богословии. Если мы вскроем ей живот, она погибнет от перитонита.

- Если мы не вскроем ей живот, она погибнет от кровопотери и разрыва матки, а ребенок задохнется раньше.

Аврора застонала. Ее руки судорожно сжали одеяло. Я склонилась над ней, быстро проверила пульс. Нитевидный, учащенный. Плохо.

Платон сделал шаг к кровати и достал из саквояжа длинный инструмент, от вида которого у меня внутри похолодело. Краниокласт. Уродливый, тяжелый, рассчитанный на то, чтобы разрушить череп плода и извлечь его частями, сохранив матери шанс выжить в родах.

Я встала между ним и Авророй.

- Уберите это.

- Зоя, отойдите.

- Уберите инструмент, доктор.

Он смотрел на меня с болью и злостью.

- Ребенка мы уже теряем. Мать еще можно спасти. Плодоразрушающая операция при поперечном положении и начавшейся отслойке - жестоко, но разумно. Я не позволю вам из-за профессиональной гордыни отправить княжну на кладбище.

Я ударила его по руке. Не сильно, но достаточно, чтобы металлический инструмент звякнул о край лотка. Платон дернулся, будто я дала ему пощечину.

- Не смейте подходить к моей пациентке с этой железной дрянью.

В комнате наступила такая тишина, что стало слышно, как шипит фитиль лампы. За стеной кто-то пробежал по коридору. Снаружи ударил еще один выстрел.

- Вашей пациентке? - тихо переспросил Платон. - Это сестра министра, Зоя. Это не клинический случай для доказательства вашей правоты.

- Именно поэтому я не позволю вам калечить ее ребенка до того, как исчерпаны реальные варианты.

- Реальные? - он резко рассмеялся, но смех вышел коротким и злым. - Вы называете реальностью операцию, которую лучшие хирурги Европы проводят с молитвой и редко получают живую женщину на выходе?

- Лучшие хирурги Европы заносят инфекцию грязными манжетами и считают, что мыть руки - причуда фанатиков, - жестко сказала я. - Я не собираюсь повторять их ошибки. Мы подготовим поле, обработаем руки, инструменты, белье. Минимальный разрез. Быстрое извлечение. Контроль кровотечения. Двухрядный шов на матку. Дренаж при необходимости. Карболка, спирт, кипячение.

- Вы говорите так, будто читаете план лекции.

- Я говорю так, потому что уже делала это.

Он замолчал.

Я не добавила, где и когда. Не сказала о белом свете современной операционной, о ровном писке аппаратуры, о команде, в которой акушерка понимала меня по одному движению брови. Не сказала о женщинах, которые уходили домой со швом на животе и младенцем у груди, потому что однажды медицина перестала считать их расходным материалом.

Платон медленно опустил краниокласт обратно в саквояж, но на его лице не появилось согласия.

- Даже если я поверю вам, - произнес он глухо, - кто будет ассистировать? Кто даст наркоз? Кто будет держать свет? Кто возьмет на себя ответственность, если она умрет? Вы? Повитуха из Заречья, у которой нет диплома? Вас повесят на ближайшем фонаре, Зоя, и я не смогу возразить суду ни одним словом.

- Наркоз - эфир, осторожно, без глубокого провала. Свет будут держать слуги. Ассистировать будете вы.

- Нет.

Он сказал это уже тише. Не от злобы. От страха.

И я впервые увидела не самовлюбленного столичного светилу, а хорошего врача, который слишком много раз проигрывал смерти на том поле, где у него не было нужных инструментов. Его отказ был не трусостью. Он просто не верил, что эту стену можно пробить голыми руками.

Я могла понять его. Но понимание не спасало Аврору.

- Платон, - сказала я мягче. - Посмотрите на нее.

Он неохотно перевел взгляд на кровать. Аврора лежала с запрокинутой головой, белая, мокрая, с расширенными от боли глазами. Из-под простыни снова показалась темная полоса крови.

- У нее нет часа, - сказала я. - Возможно, нет и получаса. Ваш способ убьет ребенка и все равно может не спасти ее. Мой дает шанс обоим.

- Шанс, - повторил он. - Какое удобное слово.

- Других у нас нет.

Он закрыл глаза на секунду, будто пытался сдержать что-то внутри. Потом открыл и покачал головой.

- Я не буду ассистировать в этом убийстве.

Я почувствовала, как во мне поднимается холодная, чистая злость. Не истерика, не обида. То самое чувство, которое приходило в операционной, когда кто-то начинал рассуждать о регламентах, пока пациент уходил в остановку сердца.

- Тогда отойдите к стене и не мешайте.

- Вы сойдете с ума, Зоя. Одна вы ее не прооперируете.

- Значит, сегодня я буду очень занята.

Я развернулась к Анисье, которая стояла у шкафа с кипой простыней.

- Простыни сюда. Чайник на огонь нести обратно, кипятить еще. Девочку не пугать. Лампы ближе. И найдите князя.

- Князя? - переспросила прачка.

- Да. Скажите его светлости, что если он хочет увидеть сестру живой, пусть приходит немедленно.

Платон резко шагнул ко мне.

- Вы хотите втянуть его в решение, которого он не сможет понять?

Я повернулась к нему, уже натягивая на руки чистые полотняные манжеты, пропитанные спиртом.

- Нет, доктор Добротнов. Я хочу, чтобы в этой комнате появился человек, который умеет принимать решения, когда остальные прячутся за приличными словами.

Дверь распахнулась почти сразу, будто Мстислав стоял за ней все это время.