Глава 24

Давление - упрямая штука. В кровеносном русле или в государственных финансах - законы гидравлики работают одинаково: перекрой основной клапан, и система либо замрет, либо разорвется в самом слабом месте. На седьмой день моего пребывания в особняке Патроновых я наблюдала, как эта схема реализуется на практике внутри отдельно взятого острова.

Я стояла над Емельяном в малой столовой, служившей нам временным лазаретом. Утренний свет, пробивавшийся сквозь серую пелену туч, делал его лицо восковым. Начальник охраны потерял слишком много крови, и процесс ее восстановления не мог случиться за пару дней. Он лежал смирно, укрытый тяжелым шерстяным одеялом, его левое предплечье было туго забинтовано поверх чистых швов. Рядом с кроватью тихо, ритмично капал солевой раствор из подвешенного на стойке стеклянного резервуара.

Под моими пальцами на его правой лучевой артерии пульс ощущался тонкой, но вполне уверенной нитью. Я запустила руку в глубокий карман своего серого платья и нащупала шершавые бока маленькой деревянной лисицы, которую он вырезал когда-то. Этот простой предмет в моем кармане напоминал, что за суровым фасадом Канцелярии стоят живые люди, умеющие чувствовать боль.

Каждый раз, когда я наклонялась над его постелью, мои собственные ребра напоминали о себе тупой, стягивающей болью. Плотный бандаж из сурового льна, которым я стянула грудную клетку вместо жесткого корсета прежней Зои, помогал держать спину, но глубокий вдох по-прежнему оставался непозволительной роскошью. Я заставила себя дышать мелко, одними ключицами, поправляя чистый белый фартук поверх своего серого платья. Это платье, простое и плотное, уже пахло не столько уличной грязью Заречья, сколько въедливым дегтярным мылом и карболовой кислотой.

В столовую вошел Мстислав. Его шаги по натертому паркету были едва слышны. На нем был строгий темный жилет поверх безупречной рубашки, рукава которой были опущены и застегнуты на простые металлические запонки. Никаких следов спешки или бытовой растерянности - его люди знали свое дело, а сам он сохранял ледяную собранность, свойственную человеку, привыкшему управлять сложными системами.

- Казначейство подтвердило блокировку, - негромко произнес он, останавливаясь у края обеденного стола, превращенного в хирургическую зону. Его взгляд скользнул по бледным щекам Емельяна и переместился на меня. - Все счета подставных контор Лязгова в Златограде заморожены с полуночи. Его заводы стоят, рабочим нечем платить. Мы перекрыли ему кислород.

- Отличная новость для вашего ведомства, - я аккуратно убрала использованный стеклянный шприц в металлический лоток с карболкой. - Но загнанный в угол зверь обычно перестает заботиться о сохранении шкуры и просто бросается на источник угрозы. Где сам Демид Лязгов?

- Его нет в городском особняке, - Мстислав сузил глаза, и в его взгляде мелькнул холодный, расчетливый блеск. - Мои люди проверяют все выезды из города, патрули на Николаевском вокзале усилены. Он понимает, что проиграл экономическую партию. Теперь он будет искать способ уничтожить доску вместе с фигурами.

Я посмотрела на пустую капельницу Емельяна.

- Ему нужен месяц полного покоя, - сухо констатировала я, переводя разговор на чисто медицинские рельсы. - Никаких нагрузок на руку. Артерия заживает медленно, и малейший подъем тяжестей сорвет швы. Передайте вашим людям, чтобы не пытались задействовать его в охране особняка.

Мстислав коротко кивнул.

- Об этом можешь не беспокоиться. Игнат целиком принял командование.

К полудню погода испортилась вовсе. Ледяной ветер с реки гнал по стеклам спальни Авроры тяжелые, грязные капли мокрого снега. Стекла в деревянных рамах дребезжали под порывами бури, но внутри комнаты было тепло - истопники по приказу князя топили печи левого крыла на совесть, закидывая в топки качественный антрацит. Из вентиляционных ходов больше не пахло застоявшейся пылью, воздух был чистым, хотя и сохранял слабый, больничный запах дезинфекторов.

Я сидела у изголовья Авроры, отмеряя темные, пахнущие железистым окислом капли нового препарата в стакан с водой. Ее анемия, вызванная систематическим отравлением свинцовым сахаром, требовала долгого, кропотливого лечения. Девочка выглядела спокойнее, синяя полоса на ее деснах медленно теряла свою интенсивность, но ее тело все еще оставалось очень слабым, а кожа сохраняла прозрачную, пугающую бледность. На белоснежной наволочке по-прежнему лежали тонкие темные пряди ее выпавших волос - немое напоминание о том, как близко подобралась смерть.

Аврора послушно выпила горькую жидкость, поморщившись от металлического привкуса, и откинулась на подушки. Рядом с ней на одеяле лежали пяльцы с неоконченной вышивкой - сегодня она вышивала не мрачные узоры, а простые зеленые листья папоротника, схемы которых я набросала ей вчера углем.

- Мне легче дышать, Зоя, - прошептала она, едва заметно улыбнувшись. - Только в груди все время как будто тяжелый камень лежит, когда ветер за окном воет.

- Это отголоски перенесенного спазма, - я положила теплую ладонь на ее живот поверх одеяла. Матка больше не напоминала каменный шар, мышцы были относительно мягкими, но я чувствовала, как плотно прижаты ткани. - Вашему телу нужно время, чтобы вывести всю грязь. Отдыхайте и не думайте о том, что происходит за дверью.

Служанка принесла на подносе обед - простой, но сытный ячменный бульон с куском хорошо проваренной говядины и ржаной хлеб. На острове не было кулинарных изысков, но снабжение работало без перебоев, и продукты доставлялись исправно. Я заставила Аврору съесть несколько ложек, понимая, что белок сейчас - ее главное лекарство против истощения.

Сумерки сгустились быстро, превратив серый день в глухую, непроглядную ночь. Шторм на реке разыгрался не на шутку, ветер выл в вентиляционных ходах старого камина, заставляя пламя свечей в коридорах испуганно дрожать. Из-за поломки генератора особняк по-прежнему оставался без электричества, и редкие керосиновые лампы давали лишь слабые, выхватывающие углы круги желтого света. Каждая половица в коридоре левого крыла по-особенному скрипела под шагами патрульных жандармов.

Я как раз заканчивала стерилизацию инструментов из набора Платона Добротнова в кухонной пристройке, когда пол под моими ногами мелко, но ощутимо вздрогнул.

Это был не гром и не порыв ветра. Глухой, металлический удар донесся из самых глубин подвала, сопровождаемый протяжным, свистящим шипением пара. Давление в котлах резко упало, и редкие электрические угли в лампах, которые механики пытались запустить последние часы, погасли совсем. Особняк мгновенно погрузился в кромешную тьму.

В коридорах зазвучали быстрые, слаженные шаги охраны. Мстислав действовал без суеты. Я видела сквозь приоткрытую дверь, как его гвардейцы с тяжелыми винтовками и масляными фонарями занимают позиции у лестничных пролетов, перекрывая выходы к пирсу.

Князь появился в коридоре левого крыла через минуту. На нем был кожаный дорожный плащ, а в руке он держал тяжелый армейский револьвер. От его одежды пахло холодной дождевой влагой и пороховой гарью.

- Они вывели из строя паровой котел, - коротко бросил он мне, останавливаясь у дверей спальни сестры. - Засыпали песок в распределительный клапан. Это работа изнутри, кто-то из кочегаров был куплен Лязговым. Сейчас начнется попытка прорыва с воды, катера береговой охраны уже зафиксировали движение лодок со стороны старой пристани. Игнат держит южный пирс, но в темноте мы не сможем контролировать всю береговую линию. Оставайся здесь и не вздумай выходить в коридор.

- Берегите людей, Мстислав, - тихо ответила я, глядя на его жесткое, решительное лицо в неверном свете фонаря.

Он коротко кивнул и исчез в темноте лестничного пролета, унося с собой запах оружейной смазки и мокрой кожи.

Я вернулась в спальню Авроры, плотно закрыв за собой дубовую дверь на медную защелку. В комнате горели две керосиновые лампы, отбрасывая длинные тени на потолок. Девочка не спала. Она сидела на кровати, прижав колени к груди, ее глаза были расширены от страха, а дыхание стало частым, прерывистым.

Шок от глухого удара в подвале и наступившая тишина, нарушаемая лишь воем бури за окном, сработали как триггер для ее измученной нервной системы. Адреналиновый спазм пробил защитное действие магнезии.

- Зоя... мне больно, - со стоном выдохнула она, внезапно хватаясь руками за низ живота.

Ее лицо мгновенно покрылось крупной, холодной испариной. Она выгнулась на простынях, из ее горла вырвался хриплый, захлебывающийся крик.

Я сбросила усталость и боль в собственных ребрах, мгновенно перемещаясь к кровати. Мои пальцы легли на ее живот сквозь ткань сорочки. Живот под моими ладонями был твердым, как кусок гранита. Это был не обычный тонус, это было непрерывное, судорожное сокращение матки - тетанус, не дающий мышцам расслабиться ни на секунду. Организм, ослабленный месяцами отравления свинцом, не выдержал стресса и начал отторгать плод.

- Дыши, Аврора! Не задерживай воздух, дыши ртом! - скомандовала я, быстро обрабатывая руки остатками спирта из флакона. Мой баритон звучал низко и жестко, заставляя девочку сфокусировать на мне мутный взгляд.

Я быстро провела исследование, и с каждым движением моих пальцев внутри меня рос холодный, профессиональный ужас. Мой двадцатилетний опыт в экстренной хирургии раскладывал клиническую картину с безжалостной четкостью, не оставляя места для сомнений.

Во-первых, при пальпации живота я не обнаружила предлежащую часть плода в малом тазу. Головка ребенка отчетливо прощупывалась в левом боку, а тазовый конец - в правом. Ребенок лежал поперек родового канала. Поперечное предлежание плода. В таких условиях естественные роды были физически невозможны, а любая попытка акушерского поворота на ножку при таком судорожном сокращении привела бы к мгновенному разрыву матки.

Во-вторых, когда я откинула простыню, на белом льне быстро расплылось темное, жидкое пятно крови без сгустков. Кровотечение было не обильным, но постоянным. Это была преждевременная отслойка плаценты. Спазмированные, отравленные свинцом сосуды не выдержали нагрузки и начали рваться, лишая ребенка последней связи с материнским организмом.

Я схватила деревянную трубку стетоскопа и приставила ее к натянутой коже живота Авроры, вслушиваясь в шумы. Сердцебиение плода, до этого ровное, теперь звучало глухо, редко и неритмично. Восемьдесят ударов в минуту. Семьдесят пять. Нарастающая гипоксия. Ребенок задыхался в темноте материнского тела, и счет шел уже не на часы - на минуты.

Снаружи, со стороны реки, сквозь вой бури донесся первый, сухой и отчетливый выстрел. За ним последовал второй, а затем тишину разорвал частый, беспорядочный треск револьверной пальбы. Наемники Лязгова начали штурм пирса.

Я медленно выпрямилась, чувствуя, как под льняным бандажом ноют поврежденные ребра. В комнате пахло керосином, кровью и мокрым деревом. Спасить их обоих в этих условиях могла только немедленная, экстренная полостная операция. Кесарево сечение, которое в этом веке считалось приговором для матери.

Я повернулась к бледной горничной, застывшей у дверей с зажженным фонарем в руках. Ее зубы выбивали мелкую дробь от страха перед звуками выстрелов на улице.

- Беги в правое крыло, - хрипло, но предельно четко скомандовала я, перекрывая голосом шум ветра. - Найди доктора Добротнова. Пусть тащит свой хирургический саквояж сюда. Быстро!