Глава 18

Карболка въедается в поры намертво, но специфический, кислый запах чужого предательства вытравить из стен этого дома оказалось куда сложнее.

Я сидела за небольшим ломберным столиком у зашторенного окна и педантично, выводя ровные столбцы графитным карандашом на листе бумаги, фиксировала утренние показатели пульса Авроры. Девочка спала. Без утренней порции свинцового сахара и на фоне ударной дозы алкалоидов ее измученная гладкая мускулатура наконец расслабилась. Живот потерял пугающую каменную твердость, дыхание выровнялось, а свинцовая синяя кайма на деснах перестала прогрессировать.

Впереди предстоял долгий, изматывающий процесс детоксикации. Свинец коварен тем, что депонируется в костях и выводится крайне неохотно. Нам потребуется много жидкости, белковая диета и препараты железа, чтобы побороть анемию. Но критическая угроза потери плода отступила, и это была наша первая настоящая клиническая победа в этих стенах.

Моя собственная физиология тоже диктовала суровые правила, игнорировать которые я не могла при всем желании. Шли четвертые сутки с момента знакомства моих ребер с кованым сапогом жандарма на столичной брусчатке. Пик воспалительного процесса миновал, уступив место тупой, тягучей ломоте. Мышцы постепенно адаптировались к перенесенной травме, но глубокий вдох по-прежнему давался с трудом, заставляя дышать мелко, одними ключицами. Под плотным хлопком серого платья, на ободранных коленях, сформировались жесткие струпья. Они неприятно тянули кожу при каждом сгибании ног, напоминая о необходимости беречь суставы.

Я поднялась со стула, стараясь не морщиться, подошла к медному тазу и ополоснула лицо прохладной водой. Стянула волосы на затылке в тугой, практичный узел, накинула поверх платья свежий белый фартук, выданный прислугой взамен вчерашнего, пропитанного кровью, и завязала тесемки на пояснице.

Дверь приоткрылась без единого скрипа. Мстислав Патронов вошел в палату уверенным, размеренным шагом. Никакого помятого вида после бессонной ночи, перестрелки и допросов. На князе была безупречно отглаженная белоснежная сорочка, плотно застегнутый темный жилет и шейный платок, завязанный с небрежной элегантностью. Его штат камердинеров явно знал свое дело, поддерживая лоск министра даже в условиях осадного положения острова.

- Птичка запела, - негромко произнес глава тайной полиции, останавливаясь в паре шагов от меня. В его голосе сквозила холодная, сытая удовлетворенность хищника, получившего добычу. - Мои дознаватели умеют задавать правильные вопросы, не ломая инструмент. Тихая горничная сдала всех связных Демида Лязгова на городских рынках. Цепочка потянулась к верхам.

- Рада за вашу Канцелярию, князь, - сухо ответила я, убирая карандаш в карман фартука. - У нас тоже есть положительная динамика. Мышечный панцирь снят. Если мы обеспечим девочке покой и правильный химический баланс для вывода токсинов, она доносит этого ребенка.

Мстислав чуть склонил голову. Его темные глаза внимательно скользнули по моему лицу, безошибочно считывая следы усталости и залегшие тени, но сказать что-либо он не успел.

Тишину утреннего особняка разорвал нарастающий, властный шум со стороны коридора. Это были не торопливые шаги напуганной прислуги и не тяжелая поступь охраны. По дубовому паркету чеканил ритмичный, требовательный стук трости с металлическим набалдашником, сопровождаемый агрессивным шелестом тяжелой ткани.

Голоса стражников у дверей палаты прозвучали неуверенно. Гвардейцы Канцелярии были натренированными профессионалами, способными остановить толпу наемников, но сейчас они физически не могли наставить штыки на преграду, возникшую на их пути.

Створки распахнулись от сильного толчка. На пороге стояла Глафира Старцева.

Родная тетка министра выглядела на свои пятьдесят пять лет, но несла возраст как боевое знамя. Олицетворение столичной аристократии старой закалки. Она была затянута в жесткий, архаичный китовый ус, формирующий неестественно прямую осанку. Темно-синее суконное платье глухого кроя, кружевной воротник-стойка под самым подбородком, нить крупного жемчуга. Рядом с ней жалась бледная, трясущаяся компаньонка средних лет, сжимающая в руках ридикюль.

Глафира не стала визжать, как базарная торговка. Она использовала тот ледяной, уничтожающий тон, которым знатные дамы приказывали пороть нерадивых конюхов, даже не повышая голоса.

- Мстислав! - ее слова резанули по воздуху, как хирургическая сталь. Она оперлась двумя руками на набалдашник своей трости, буравя племянника взглядом. - Я требую немедленных объяснений. Весь Златоград гудит. Остров оцеплен жандармерией, на реке военные катера, в светских салонах шепчутся о ночной перестрелке! Моя племянница заперта в левом крыле, а ты притащил сюда...

Тетка перевела взгляд на меня. В ее блеклых, но цепких глазах вспыхнуло кристально чистое сословное презрение, помноженное на брезгливость.

- ...маргиналку с уголовным прошлым. Уличную девку, место которой на каторге, а не в покоях благородной княжны. Прикажи охране немедленно высечь эту мерзавку на конюшне и вышвырнуть за ворота.

Я не побледнела. Не бросилась в слезы, не стала дерзить в ответ и уж тем более не попыталась спрятаться за широкую спину Мстислава. Скрестив руки на груди, я включила профессиональный режим диагноста. Опытный врачебный взгляд машинально отметил нездоровую, серую испарину, пробивающуюся сквозь толстый слой дорогой пудры на лице гранд-дамы. Заметил я и то, как неестественно напряжены мышцы ее шеи при поверхностном дыхании.

Мстислав сделал один плавный, выверенный шаг вперед, физически отсекая тетку от меня. Воздух вокруг него ощутимо потяжелел, наполняясь угрозой.

- Вы забываетесь, Глафира Андреевна, - голос князя прозвенел карательным металлом, не оставляя ни малейшего места для родственных сантиментов или светского политеса. - Это мой дом и моя юрисдикция. Женщина, стоящая за моей спиной - главный врач этого крыла. Она спасла жизнь вашей племяннице. Ее авторитет здесь непререкаем, и она находится под моим личным щитом. Выбирайте тон, когда говорите с ней.

Тетка задохнулась от подобной наглости. Ее ноздри хищно раздулись, грудная клетка, закованная в жесткий панцирь суконного платья, судорожно дернулась. Глафира набрала в легкие побольше воздуха, чтобы разразиться уничтожающей тирадой в ответ на дерзость племянника, но ее изношенная анатомия решила иначе.

Стресс от утренних слухов, долгая дорога в тряском экипаже и давление беспощадного корсета спровоцировали физиологическую катастрофу, которая назревала годами.

Гранд-дама осеклась на полуслове. Ее губы мгновенно потеряли цвет, превратившись в тонкую синюшную линию. Из горла вырвался сдавленный, жалкий сип. Пальцы, унизанные тяжелыми фамильными перстнями, разжались. Трость с грохотом рухнула на натертый паркет, покатившись в сторону стены. Глафира судорожно схватилась обеими руками за низ живота и начала медленно, мелко подрагивая, оседать на пол, не в силах разогнуть скрученную спазмом спину.

Компаньонка взвизгнула на высокой ноте и бесполезно замахала руками, впадая в типичную беспомощную истерику.

Динамика в комнате изменилась за долю секунды.

- Всем выйти вон! Немедленно! - рявкнула я своим командирским баритоном, шагнув навстречу падающей женщине.

Мстислав не стал тратить драгоценное время на удивленные взгляды или расспросы. Он перехватил мой тяжелый взгляд, мгновенно считал медицинскую экстренность ситуации и отреагировал с эффективностью машины. Князь грубо сгреб верещащую компаньонку за предплечье, вытолкал ее в коридор, рявкнул на застывших стражников и сам вышел следом, плотно захлопнув тяжелые дубовые створки. Медный механизм замка щелкнул, отрезая нас от любопытных глаз.

Мы остались одни.

- Вставайте. Шевелите ногами, - жестко приказала я, подхватывая стонущую Глафиру под мышки.

Мои отбитые ребра протестующе хрустнули, вспыхнув огнем от резкой нагрузки, но я потащила ее волоком в сторону смежного будуара, подальше от кровати спящей Авроры. Тетка была грузной, естественный мышечный корсет отсутствовал напрочь из-за десятилетий ношения китового уса. Дотянув ее до широкой бархатной кушетки, я с силой усадила ее на мягкую обивку, а затем закинула ее ноги наверх, заставляя лечь на спину.

Глафира извивалась от боли, по ее напудренным щекам текли слезы, размазывая косметику. Но даже в этой унизительной агонии ее аристократическая спесь пыталась сопротивляться вмешательству.

- Не смей... убрала свои грязные руки... простолюдинка, - прохрипела она, пытаясь слабо оттолкнуть меня дрожащей ладонью.

- Заткнитесь и дышите через рот, - отрезала я, безжалостно сбивая ее руку.

Времени на церемонии не оставалось. Прагматично, быстрыми и точными движениями я начала расстегивать бесчисленные тугие крючки ее темно-синего платья. Плотное сукно разошлось, обнажив конструкцию корсета, который впивался в тело несчастной женщины, как орудие пытки. Я нащупала тугой узел шнуровки на животе, с силой потянула за ленты и распустила каркас, давая сдавленным органам минимальную свободу.

Глафира издала долгий, судорожный вздох облегчения, но глубинная резь никуда не ушла. Она продолжала держаться за живот, рефлекторно подтягивая колени к груди.

Я задрала слои ее тяжелых нижних юбок, игнорируя сдавленное мычание пациентки. Медицина не терпит стыдливости, особенно когда речь идет об угрозе некроза. Быстрый, деликатный, но сугубо профессиональный пальпаторный осмотр через тонкую льняную ткань нижнего белья дал мне исчерпывающую клиническую картину. Пазл сложился без единой запинки.

Обычная анатомическая беда многих рожавших женщин этой эпохи, усугубленная возрастом, ношением тяжелых многослойных нарядов и полным отсутствием знаний о физиологии мышц. Ослабление связочного аппарата тазового дна. И сейчас, на фоне резкого нервного напряжения, произошел критический сбой.

Я аккуратно оправила юбки гранд-дамы, скрывая ее наготу, развернулась и отошла к медному умывальнику в углу будуара. Тщательно, не торопясь, намылила руки жестким куском мыла, смывая пот и невидимую грязь. Вода с шумом ударила в фаянсовую раковину, унося в сток мыльную пену.

Вытерев пальцы насухо чистым льняным полотенцем, я подошла к кушетке и встала над тяжело дышащей Глафирой. Тетка смотрела на меня снизу вверх. Из ее глаз исчезло надменное высокомерие, уступив место липкому, первобытному страху перед собственным отказывающим телом и той властью, которую я сейчас над ней имела.

- Острое ущемление при запущенном prolapsus uteri. Выпадение тазовых органов, сударыня, - ровным, лишенным злорадства или искусственного сочувствия тоном констатировала я. - Крайне опасная, болезненная патология. И если мы не решим эту проблему в ближайший час, ткани начнут некротизироваться, и вы умрете от системного сепсиса в страшных муках.

Я озвучила ту самую грязную, невыносимо унизительную тайну, о которой знатные женщины девятнадцатого века предпочитали молчать до самого гроба, сгорая от стыда перед столичными докторами-мужчинами и скрывая боль под слоями дорогих тканей. Глафира прикрыла глаза, ее грудь тяжело, со свистом вздымалась. Иерархия в этой комнате только что рухнула и перестроилась заново по моим правилам. Власть полностью перешла в руки простолюдинки с медицинской практикой.