Глава 17 (Мстислав)

от лица Мстислава

Стирать многолетнюю въевшуюся сажу с тонкой лайковой кожи перчаток - занятие бессмысленное, но монотонное трение помогало сосредоточиться. Я стоял в узком, затянутом густой паутиной вентиляционном ходе старого камина. Отсюда, сквозь чугунную узорчатую решетку, прекрасно просматривалась вся спальня моей сестры. И самое главное - тумбочка из красного дерева, на которой в тусклом свете ночника поблескивал пузатый флакон из темного стекла. Тот самый, в который женщина с замашками полевого хирурга час назад налила подкрашенную воду с запахом валерианы.

Мой первоначальный план был прост, жесток и привычен для ведомства тайной полиции. Спустить всех пятерых горничных левого крыла в подвалы Канцелярии. Мои дознаватели умеют задавать вопросы так, что люди начинают говорить быстрее, чем успевают придумать ложь. Через два часа я получил бы кровь, переломанные пальцы и пять противоречивых, выбитых дикой болью показаний. Настоящая отравительница в животном ужасе оговорила бы товарку, кухарку и конюха в придачу. Я бы просто утопил следствие в панике.

Зоя остановила меня одним метким, сухим аргументом. Она мыслила не как испуганная бабка-повитуха из грязных трущоб, а как хладнокровный, опытный тактик. Дать кроту иллюзию безопасности. Позволить ему самому прийти к графину, чтобы пополнить дозу свинцового яда. Взять предателя с поличным.

Я медленно повернул голову. В тесной темноте ниши, сливаясь с холодной кирпичной кладкой, замерли Фрол и Демьян. Мои лучшие специалисты по негласному наблюдению. Они умели дышать так тихо, что не всякая сторожевая собака их унюхает.

- Слушать меня внимательно, - шепнул я, и мой голос едва шевельнул висящую в воздухе пыль. - Глаз с тумбочки не спускать. Как только дверь откроется, не дергаться. Ждать, пока рука девки коснется графина. Брать жестко и бесшумно. Перехватить запястье, второй рукой намертво зажать рот, чтобы не вздумала визжать и не разбудила княжну. Склянку с ядом из рук не выбивать, стекло нам нужно целым.

Фрол молча кивнул. Демьян перехватил поудобнее скрученный кусок плотной ткани, приготовленный для кляпа.

Оставив людей на позиции, я выбрался из каминного хода, отряхнул сукно темного сюртука и зашагал по коридорам особняка. Воздух здесь все еще хранил кислый, въедливый привкус сгоревшего пороха. Автономный генератор острова, который диверсанты Лязгова вывели из строя перед утренним штурмом, стоял мертвым грузом. Мои механики в подвалах клялись запустить паровую машину к рассвету, разбирая поврежденные клапаны, но пока нам приходилось довольствоваться чадящими керосиновыми лампами. Их дерганый желтый свет в совокупности с завыванием холодного речного ветра превращал мой дом в подобие средневековой крепости в глухой осаде.

Перед тем как вернуться в кабинет, я свернул к малой столовой на первом этаже.

Тяжелый запах железистой крови выветриться не успел. На огромном обеденном столе, застеленном медицинской клеенкой, лежал Емельян. Мой начальник охраны был бледен до восковой желтизны. Грудь под накинутой простыней вздымалась редко и слабо. У изголовья, прямо на сервировочной тележке, возвышалась стеклянная кружка Эсмарха. По прозрачной трубке медленно, капля за каплей, уходил спасительный солевой раствор.

Доктор Добротнов сидел в кресле неподалеку, потирая воспаленные от недосыпа глаза. Он не уехал в город, благоразумно оставшись мониторить состояние прооперированного пациента.

- Пульс нитевидный, но ровный, ваша светлость, - негромко доложил Платон, поднимаясь мне навстречу. - Швы на артерии держат. Гидратация через слизистую дает результаты, ткани впитывают жидкость. Если до завтрашнего вечера не начнется лихорадка или нагноение, он выживет.

Я посмотрел на столичного хирурга. Уважаемый человек, светило науки, гордость столичного университета. И этот ученый муж беспрекословно следовал протоколу лечения, который на ходу, оттирая руки от чужой крови, продиктовала ему маргиналка из Заречья. Я в очередной раз убедился, что титулы и дипломы не значат ничего, когда дело доходит до голого, первобытного выживания.

- Следите за ним, Платон. Завтра я пришлю вам смену из ведомственного госпиталя, - коротко бросил я и покинул столовую.

В моем кабинете было прохладно. Окно, разбитое утренней шальной пулей, наспех затянули плотным брезентом, но стылый речной сквозняк упрямо проникал в щели. У массивного рабочего стола меня ждал Игнат. Он принял командование охраной после ранения Емельяна. Парень был молод, но хватку имел бульдожью, что сейчас требовалось больше всего.

- Периметр усилен, ваша светлость. Катера на воде, подходы к пристани перекрыты колючей цепью. Ни одна лодка не подойдет к острову незамеченной, - отрапортовал он, вытянувшись по струнке.

- Отлично. А теперь слушай задачу для спецгруппы, - я снял испачканные сажей перчатки и бросил их на зеленое сукно стола. - Поддельный тоник для Авроры выписан на бланке доктора Штольца. Это старый лекарь, практиковавший у нас в прошлом году. Он знает все о слабом здоровье моей сестры, и Лязгов купил его с потрохами, чтобы грамотно рассчитывать дозировку свинца без подозрений со стороны прислуги.

Игнат подобрался, его глаза недобро сузились.

- Бери четверых крепких людей в штатском, - продолжил я, доставая из стола чистый бланк с гербом. - Переправляйтесь в город на веслах, мотор не заводить, лишний шум на воде мне сейчас не нужен. Найдете Штольца. Где угодно. В его частной клинике, в ресторации, в постели любовницы или за карточным столом. Без разницы. Зачитаешь ему ордер Канцелярии, запихнешь в закрытый экипаж и доставишь сюда, в изолятор. И головой мне отвечаешь, чтобы по дороге с ним не случился внезапный сердечный приступ или случайный выстрел в висок от неизвестных спасителей. Я хочу допрашивать лекаря живым, он - прямая улика против Демида.

- До рассвета лекарь будет у вас в подвале.

Игнат развернулся и исчез за дверью. Я остался один. Выверенный, жестокий механизм тайной полиции работал без сбоев. Враг лишился фактора внезапности, его коммерческие счета замораживались моими агентами, а сыск уже рыл землю в столице. Но меня не отпускало странное, царапающее чувство новизны. Политические интриги всегда были моей стихией, я привык к предательствам, ядам и ночным перестрелкам. Но сегодня уравнение изменилось безвозвратно. В нем появилась неизвестная, не поддающаяся привычному расчету переменная. Зоя.

Я вышел из кабинета и направился в левое крыло. Там до рези в глазах стоял густой, едкий запах щелочного мыла и карболки. Мои стражники у дверей вытянулись по струнке, но я жестом велел им сохранять тишину и бесшумно приоткрыл тяжелую дубовую створку спальни Авроры.

В комнате царил полумрак. Моя сестра спала глубоким сном. Лекарства сняли мышечный спазм, ее дыхание было свободным и размеренным. А рядом с кроватью, в неудобном деревянном кресле с высокой спинкой, сидела женщина, которая спасла сегодня эту империю от грандиозного скандала.

Зоя провалилась в тяжелую, глухую дремоту. Я остановился в двух шагах от нее, внимательно изучая ту, чье имя еще вчера утром фигурировало в расстрельном списке моего ведомства.

В ней не было ни капли аристократического изящества или киношной хрупкости, о которой так любят вздыхать салонные поэты. Серое хлопковое платье сиделки измялось, на подоле засохли грязные разводы от постоянной беготни по этажам. Темные волосы выбились из строгого узла на затылке, прилипнув к влажному от усталости лбу. Под закрытыми глазами залегли такие густые, лиловые тени, что казалось, будто их грубо нарисовали углем. На бледной скуле наливался желтизной кровоподтек - след от сапога моего же конвоира.

Ее руки... Я опустил взгляд на кисти, безвольно лежащие на коленях. Красная, раздраженная химикатами кожа. Мелкие трещины на костяшках от постоянного мытья в ледяной воде. Обломанные, неровные ногти. Это были руки чернорабочей, прачки или уличной торговки. Но именно эти искалеченные пальцы ювелирно пережали разорванную артерию Емельяна, извлекли пулю и провели химический анализ яда с точностью университетского профессора.

Я заметил, как она дышит. Вдохи были короткими, поверхностными, прерывистыми. Даже во сне ее тело помнило о боли. Она сидела неестественно прямо, инстинктивно обхватив себя предплечьями, словно пытаясь создать мышечный корсет для сломанных ребер. За все те часы, что длился сегодняшний ад, за время перестрелки, экстренной операции и разоблачения крота, она ни разу не пожаловалась на свое состояние. Она не просила лекаря для себя, не требовала отдыха или стакана воды. Она просто стискивала челюсти и продолжала работать на пределе человеческих возможностей.

В моей памяти услужливо всплыли образы столичных графинь и баронесс, с которыми я имел дело по долгу службы. Ухоженные, пахнущие дорогой пудрой и розовой водой. Падающие в театральный обморок от резкого слова или вида капли чужой крови. Плетущие мелкие, ничтожные интриги ради внимания фаворитов на императорских балах.

Зоя пахла сероводородом от недавних химических опытов на кухне, железистой сукровицей и едким мылом. И в этот миг, глядя на ее измученное тридцатилетнее лицо, скрывающее пугающе тяжелый взгляд умудренного жизнью стратега, я четко осознал: она была в тысячу раз притягательнее любой из них. Ее холодный, циничный интеллект вызывал у меня профессиональный восторг.

Мой разум контрразведчика привык к обладанию. Я мог приказать запереть ее на этом острове навсегда. Выправить любые чистые документы, засыпать золотом, припугнуть старыми грехами и сделать своей личной, безотказной вещью. Удобным инструментом, спасающим мою семью от болезней и врагов.

Но этот план рассыпался в прах, стоило мне вспомнить то, как она вела себя сегодня. Как смотрела на меня поверх дула револьвера, как плескала кислотой в бандитов, как выстраивала жесткое подчинение в моем же доме. Попытаться надеть на нее ошейник - значит получить врага, который перегрызет мне горло, когда я повернусь спиной. Эту женщину нельзя было заставить бояться или служить из-под палки.

Ее доверие нужно было заслужить. Стать для нее надежным тылом, в котором она, привыкшая тащить груз ответственности на себе, могла бы в кои-то веки закрыть глаза и не ждать удара ножом в спину.

Я сделал шаг вперед, желая накинуть на ее плечи теплую шерстяную шаль, лежавшую на краю кровати Авроры. Но тут же одернул руку. Зоя спала чутко, как солдат в окопе. Малейшее прикосновение к ее отбитым ребрам вызвало бы резкую боль и тяжелое пробуждение. Ей нужен был просто покой.

Я бесшумно развернулся и вышел в тускло освещенный коридор. Увидев проходящего мимо истопника с тяжелым металлическим ведром, я остановил его коротким жестом.

- Подкинь антрацита в печи левого крыла, - негромко скомандовал я, глядя на перемазанное сажей лицо слуги. - Тягу открой на максимум. И делай это так тихо, чтобы даже угольная пыль под ногами не скрипнула. Здесь должно быть по-настоящему тепло.

Истопник торопливо кивнул и скрылся за поворотом, стараясь ступать на цыпочках.

Я собирался вернуться в кабинет, чтобы проверить свежие шифровки из города, когда тишину особняка прорезал звук.

Тук-тук.

Два коротких, сухих металлических удара. Они донеслись из-за глухой дубовой панели, скрывающей старый вентиляционный короб. Сигнал от Фрола.

Дичь пришла к водопою. Ловушка сработала.

Моя правая рука машинально скользнула под борт сюртука, пальцы привычно легли на рифленую рукоять револьвера. Я быстрым шагом направился к двери смежной комнаты, откуда был скрытый выход из каминной ниши. Игра в прятки закончилась. Настало время вырывать ядовитые клыки из плоти моего дома.