Двор мотеля был залит солнечным светом, деревья были в полной листве. Был апрель, и Милли была одета в яркое хлопковое платье, переливающееся оттенками синего, зелёного и желтого, характерными для этого времени года. Фрэнк был одет в деловой костюм, но его галстук, казалось, тоже был подобран под весну — буйное цветение маргариток на бледно-зеленом фоне. Он уверенно открыл дверь и с привычной ловкостью вынул ключ. Милли вошла в номер первой. Она быстро подошла к комоду и поставила туда сумку. Пока Фрэнк запирал дверь изнутри, она поспешила к шторам и задёрнула их на окнах. Фрэнк задвинул задвижку и уже собирался отвернуться от двери, когда Милли бросилась ему в объятия. Она страстно поцеловала его, а затем вырвалась из его объятий и исчезла в ванной.

Фрэнк подошёл к одному из кресел. Он включил лампу, стоящую между креслами, а затем начал снимать туфли и носки. Милли вышла из ванной с салфеткой в руке. Она подошла к зеркалу и стала стирать помаду. Фрэнк снял пиджак. Милли сняла туфли на каблуках. Фрэнк отнёс пиджак к вешалке и аккуратно повесил его на проволочную вешалку. Милли босиком подошла к нему, повернулась к нему спиной, откинула волосы с затылка и стала ждать, пока он расстегнет молнию на её платье.

— А какой в этом смысл? — спросил он.

— А? — сказала она и, озадаченная, повернулась к нему.

— Какой в этом смысл, какой смысл? — сказал он в отчаянии, подошёл к одному из стульев, сел на него и начал заламывать руки. — Как я могу вложить в это душу, когда мои мысли на сто миль отсюда? Она сводит меня с ума, Милли. Если она не перестанет, мне просто придется уйти, вот и всё.

— Уйти? — удивлённо спросила Милли.

— Уйти, уйти, да, — сказал он, встал и начал ходить взад-вперёд перед комодом. — Я её предупреждал. Я ей сто раз говорил. Она не может так со мной обращаться, чёрт возьми. Я же не какой-то подросток, только что закончивший колледж.

— Ты ей говорил? — спросила Милли, широко раскрыв глаза.

— Сотню раз. Даже чаще. Неоднократно. Снова и снова. Тысячу раз. А сегодня…

Встревоженная Милли спросила: — Что сегодня случилось?

— Какой сегодня день?

— Вторник. Ты же знаешь, что сегодня вторник. Мы встречаемся каждый вторник.

— Я имею в виду дату. Какое сегодня число?

— Шестое апреля.

— Верно. Значит, у неё с самого начала было пятидневное опоздание. Так за что же она на меня набрасывается?

— На пять дней опоздала?

— Точно. И она кричит на меня из-за этого. Хотя на самом деле виновата она сама.

— Фрэнк, я думала, мы давно договорились, что не будем обсуждать ничего подобного.

— Например?

— Например, Мэй или Майкла.

— Кто тут говорит о Мэй или Майкле? Я говорю о Хоуп. О Хоупе Кромвелл. Она пришла сегодня утром с самого утра и спросила: „Где это?“ Тогда я напомнил ей, что она рассказала мне об этой чёртовой работе только в пятницу, через пять дней после срока сдачи, а она ответила, что, по её мнению, на создание тридцатисекундного ролика не должно уходить столько времени, ведь я же знал, что клиент ждёт презентацию, и, возможно, я бы сдал материал вовремя, если бы не уходил каждый вторник на такой долгий обед. Тогда я ответил ей, чтобы она посмотрела на свой собственный обеденный перерыв, который начинается в одиннадцать утра и заканчивается в три, так что не надо мне рассказывать про длинные обеденные перерывы, детка.

— Ты действительно так сказал?

— Конечно, сказал.

— Ты назвал её „малышкой“?

— Нет, нет, я бы не стал называть её — малышкой. Дело в том, что я не люблю, когда на меня кричат за то, в чём я не виноват. И вообще, если я хочу каждый вторник уходить на длинный обеденный перерыв, то что с того? Я уже почти готов сказать ей, что она может сделать с этой работой.

— Почему бы тебе не сказать?

— Что?

— Почему бы тебе не позвонить ей и не сказать, что она может сделать с этой работой?

— Ты имеешь в виду Хоуп?

— Конечно.

— Ну, она, наверное, сейчас на обеде.

— Давай попробуем позвонить ей, — сказала Милли и подошла к телефону.

— Ну, может, лучше не действовать слишком импульсивно, — сказал он. — В Нью-Йорке миллионы копирайтеров, и все они не хуже меня.

— Я в этом очень сомневаюсь, — сказала Милли. Она сняла трубку и протянула ему. — Позвони ей.

— Подожди секунду, Мил, — сказал он. — Дай мне минутку подумать, ладно?

— А о чём тут думать? Просто скажи ей, и всё.

— Я скажу ей, когда вернусь в офис.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Милли положила трубку на подставку и снова отвернулась от него. Откинув волосы с затылка, она опустила голову и стала ждать, пока он расстегнет молнию на её платье. — Тебе не нужно терпеть такое отношение, Фрэнк, — сказала она. — Ты очень хороший копирайтер.

— Да, — ответил он и расстегнул молнию.

— Так скажи ей.

— Я так и сделаю, — сказал он, — не волнуйся. Он развязал галстук и бросил его на сиденье ближайшего стула. Расстёгивая рубашку, он сказал: — Я скажу ей, что не обязан терпеть такое отношение.

— Верно.

— Я скажу ей, что не люблю, когда меня обвиняют в том, в чём я не виноват. Она должна была рассказать мне о презентации пораньше.

— Верно, она должна была.

— Еще бы, конечно, она должна была, — сказал Фрэнк. — Я скажу ей, что в этом городе миллионы копирайтеров, но немногие из них так хороши, как я. И, если она продолжит обрушивать на меня такие оскорбления, как сегодня утром, я просто уйду в одно из других агентств, где ко мне не будут относиться как к подростку.

— Хорошо, — сказала Милли, — скажи ей. В лифчике, наполовину спущенной юбке и трусиках она, пошатываясь, подошла к вешалке и повесила туда платье.

— Что касается обеденного перерыва, — сказал он, набирая обороты, — я скажу ей, чтобы она перестала вести себя так, будто это банкет! Это не банкет, а просто обычный длинный обеденный перерыв, и точка. Он кивнул, снял рубашку и повесил её на спинку одного из стульев. Милли молчала, и это казалось вечностью.

— Фрэнк, ты когда-нибудь раньше делал что-то подобное? — внезапно спросила она.

— Ты имеешь в виду с другой женщиной?

— Да, с другой женщиной.

— Ты имеешь в виду, кроме Мэй?

— Да, кроме Мэй.

— Никогда, — сказал он. — А почему? А ты?

Милли подошла к кондиционеру. — Как думаешь, эта штука работает? — спросила она и нажала на одну из кнопок на панели. — Вот, — сказала она, подошла к кровати, аккуратно сложила покрывало и отнесла его на одно из кресел.

— Милли? — спросил он. — Ты не ответила на мой вопрос. А ты когда-нибудь…?

— Когда-нибудь что?

— Делала это?

— Ты имеешь в виду с другим мужчиной?

— Да, с другим мужчиной.

— Ты имеешь в виду, кроме Майкла?

— Да, кроме Майкла.

— Ты хочешь честный ответ?

— Конечно, я хочу честный ответ.

— Да, — сказала она.

— Боже! — воскликнул он.

— Ты же хотел знать.

— Кто это был?

— Другой мужчина.

— Это я знаю! Кто?

— Ты его не знаешь. Его зовут Пол.

— Где ты с ним познакомилась?

— В кафе „Полное орехов“VIII на Шеридан-сквер.

— Он, наверное, долго и вкусно обедал?

— Нет, он ел бутерброд с сливочным сыром на поджаренном хлебе с изюмом.

— Я не хочу ничего больше о нём знать, — сказал Фрэнк. — Вообще-то, думаю, нам лучше одеться.

— Почему?

— Потому что я хочу уйти. Он подошёл к стулу и поднял свою рубашку. Начал её надевать, но один из рукавов оказался вывернутым наизнанку. Раздражённо толкнув рукав, он наконец сумел просунуть в него руку.

— Он скульптор, — сказала Милли.

— Мне плевать, кем он является.

— Я однажды позировала для него. Только пупок показала.

— Твой что? — переспросил Фрэнк.

— Он лепит пупки. Не всегда, понимаешь. Это был его проект в то время. Когда я с ним познакомилась. Он создавал эти огромные скульптуры пупков. Это было действительно очень увлекательно. Я имею в виду, вещи приобретают совершенно иную перспективу, когда ты видишь их в большем размере, чем…

— Я не хочу слышать ни слова о твоём чёртовом скульпторе и его пупках! — крикнул Фрэнк. Успокоившись, он сказал: — Оденься, пожалуйста, — и начал застёгивать рубашку.

— Он восполнил очень важную пустоту в моей жизни, — тихо сказала Милли.

— Уверен, что так и было.

— И я тогда едва ли могла знать, что встречу тебя в поезде в 08:46 из Ларчмонта. К тому же я перестала с ним видеться сразу после того, как познакомилась с тобой. В феврале.

— Это не сразу после того, как ты меня встретила, — заметил Фрэнк. — Это целый месяц спустя после нашей встречи.

— Ну, чтобы порвать отношения, нужно время, — ответила она.

— Наверняка больше времени, чем нужно, чтобы их начать.

— Теперь ты говоришь как Майкл.

— О, ты ему тоже рассказала о своём скульпторе?

— Конечно, нет.

— Почему же я такой избранный?

— Я думала, ты поймёшь.

— Нет, не понимаю. Одевайся, и давай убираться отсюда.

— Я ничего не искала, Фрэнк, надеюсь, ты это понимаешь. Просто так получилось.

— Как? Что ты сделала, показала ему пупок посреди магазина „Полное орехов“?

— Я ничего подобного не делала.

— Тогда откуда он знал, что хочет вылепить твой пупок? В Нью-Йорке шесть миллионов женщин, как так получилось, что он выбрал именно твой пупок?

— Он выбрал много пупков, — сказала Милли. — Не только мой.

— Сколько?

— По крайней мере, пятьдесят.

— Вот это уже гнусно, это совершенно гнусно, — сказал Фрэнк.

— Это вовсе не было гнусно.

— Где ты для него позировала?

— У него есть большой лофтIX в Гринвич-Виллидж. Вот там. Но не в тот же день.

— О, это огромная разница. Когда он вас — искусно вылепил, если позволите такое выражение?

— Через месяц. Шестого октября.

— Ты помнишь точную дату, да? — сказал Фрэнк. — Это действительно пошло, Милли, помнить точную дату.

— Только потому, что это был его день рождения, — ответила она.

— Что ты сделала? Заскочила в лофт, разделась и закричала: — С днём рождения, Пол!?

— Не день рождения Пола. А Майкла.

— О, Боже! — воскликнул Фрэнк.

— И я не просто так туда пошла. Пол позвонил и попросил меня прийти.

— О, так ты дала ему свой номер, да?

— Он сам его нашёл, так же, как и ты.

— Похоже, он во многом поступает так же, как и я, — сказал Фрэнк. — Ради Бога, оденься уже!

— Это было как операция на открытом сердце, — сказала Милли.

— Что именно? — спросил Фрэнк.

— Фотографировали мой пупок. Мне не пришлось обнажать никакие другие части тела. Он полностью накрыл меня простынёй, оставив открытым только пупок. Всё прошло очень профессионально.

— А когда это стало непрофессиональным? — спросил Фрэнк, сорвал галстук с сиденья кресла и сердито подошёл к зеркалу.

— После того как он отлил его в бронзе.

— Он положил это на стол в гостиной? — спросил Фрэнк, приподнял воротник, засунул галстук под него, а затем начал завязывать галстук, но пришлось начинать всё сначала, потому что он почему-то забыл, как это делается. — Думаю, это было бы трогательно, — сказал он. — Бронзовый пупок вместо пары детских ботиночек.

— В любом случае, он был бы слишком велик, чтобы поместиться на столе, — сказала Милли. — Я же тебе говорила, вся суть этого проекта заключалась в том...

— Вся суть этого проекта, — перебил её Фрэнк, — заключалась в том, чтобы затащить в постель пятьдесят глупых домохозяек!

— Мы не все были домохозяйками, — сказала Милли.

Снова успокоившись и аккуратно завязав галстук, Фрэнк сказал: — В любом случае, Милли, я думаю, нам пора уходить. Понимаешь, я не умею лепить. Я бы даже чертов пупок не смог вылепить. Да и как подцепить чёртову даму в „Полном орехов“ на Шеридан-сквер — тоже не знаю.

— Ты отлично справился в поезде на 08:46 из Ларчмонта, — сказала она.

— Ах да, правда. Понятно. Это я соблазнил невинную домохозяйку, завел её в мот…

— Ну, у меня уж точно не было кинопроектора в багажнике!

Зазвонил телефон, заставив их замолчать от удивления. Оба обернулись, чтобы посмотреть на него, но ни один из них не потянулся к нему. Телефон продолжал звонить.

— Почему бы тебе не ответить? — сказал Фрэнк. — Может, это Пол. Может, на этой неделе он занимается ягодицами.

Милли не ответила ему. С большим достоинством она тихонько подошла к телефону и сняла трубку. — Алло? — сказала она. — Кто? Да, подождите, пожалуйста. Она протянула трубку Фрэнку. — Это менеджер. Он хочет поговорить с мистером Макинтайром.

Фрэнк взял у неё трубку. — Алло? — сказал он. — Да? Что, мол, слишком громко? Он посмотрел через комнату на телевизор. — Он даже не включён, — сказал он, — так как же он может быть слишком громким? Ну, просто скажите парню из семнадцатой, что, возможно, у него громко включён телевизор. В восемнадцатой, верно. Скажите ему, что в шестнадцатой он не включён. До свидания, — сказал он и швырнул трубку. — Тупой осёл, — пробормотал он. — Хорошо, что мы больше сюда не вернёмся.

Очень тихим голосом Милли спросила: — А разве нет?

Они молча посмотрели друг на друга.

— Я не знала, что ты так разозлишься, — сказала она. — Прости.

— Тогда зачем ты мне это рассказала, Милли?

— Я должна была.

— Почему?

— Из-за того, что ты сказал.

— Когда?

— Совсем недавно.

— Что я сказал?

— Ты сказал, что это не банкет.

— Что?

— Ты сказал, что это был просто обычный длинный обеденный перерыв. Ну, а для меня это банкет. И если для тебя это просто обычный длинный обеденный перерыв, то иди к чёрту. Если у тебя есть привычка водить кучу женщин в мотель в Нью-Джерси...

— Я никогда...

— ...класть проектор в багажник...

— Я никогда не...

— И показывать им твою паршивую шестидесятисекундную рекламу...

— Я думал, тебе понравился мой ролик, — сказал он.

— Только если его не посмотрела каждая тупая домохозяйка в Нью-Йорке!

— Его видели тупые домохозяйки по всей Америке, — сказал Фрэнк. — Его показали примерно двести двадцать раз. Послушай, Милли, как ты вдруг стала потерпевшей стороной? Я здесь потерпевший. Это меня предали.

— Предали? — сказала она. — О боже, ты говоришь точно, как Майкл.

— Не впутывай в это Майкла, если не возражаешь. Давай вернёмся к Полу.

— Почему? Пол был всего лишь обычным длинным обеденным перерывом.

— Недавно ты сказала, что он удовлетворил очень важную потребность в твоей жизни.

— Да, это правда.

— Нельзя сидеть на двух стульях, Милли. Либо он был для тебя значимым человеком, либо он был просто бутербродом с крем-сыром на цельнозерновом хлебе.

— С изюмом и поджаренном.

— Ну, как скажешь.

— Он был и тем, и другим.

— Может быть, ты объяснишь это?

— Возможно, нет.

— Ладно. Давай оденемся.

— Хорошо, — сказала она.

Она сердито подошла к вешалке, сняла платье с проволочной вешалки и натянула его через голову. — Я думала, ты поймёшь, но, видимо, тебя никогда не обделяли вниманием в твоём собственном доме. Он не ответил. — Похоже, Мэй тебя просто обожает, — сказала она, подойдя к нему. Она повернулась к нему спиной, и он застегнул ей молнию на платье. — Спасибо, — сказала она. — Похоже, Мэй никогда не обращалась с тобой так, чтобы тебе пришлось задумываться о том, как обратиться к незнакомцу в „Полном орехов“. Но когда кто-то озабочен исключительно — давать и брать, и продавать в короткий срок, то, возможно, у женщины может возникнуть потребность в разговоре...

— Разговор! — воскликнул Фрэнк. — Боже мой!

— Да, с кем-то, чьи интересы выходят за рамки товаров. С кем-то, кто не считает женщину просто ещё одним товаром. Пол думал обо мне…

— Как просто о ещё одном пупке, — сказал Фрэнк.

Она холодно посмотрела на него, а потом сказала: — Пол считал меня очень увлекательной личностью. Именно так он восполнил недостаток в моей жизни. И именно поэтому я всегда буду ему благодарна.

— Ладно, — сказал Фрэнк и надел пиджак. — Ты готова?

— Не совсем, — сказала Милли. — Хотя это не значит, что мне не понравился и другой аспект.

— Милли, — сказал он, — ты всё сказала, ты действительно всё сказала. А теперь давай просто уйдём отсюда, ладно?

— Я ещё не оделась, — сказала она, села, надела туфли-лодочки, а затем подошла к комоду и стала рыться в сумочке в поисках помады. — Тебе никогда не хотелось переспать с кем-нибудь?

— Бывало, — ответил он.

— Я не Мэй имею в виду.

— Не с Мэй.

— С кем?

— Хоуп.

— Хоуп? Главой отдела творчества?

— Да.

— Хоуп!

— Именно так.

— Это отвратительно, — сказала Милли. — Она же твоя начальница!

— К тому же она прекрасная рыжая.

— Да ещё и белая англосаксонская протестантка, — сказала Милли.

— Она, как оказалось, атеистка.

— Мэй когда-нибудь с ней встречалась?

— Да, встречалась.

— Она ей нравится?

— Не особо.

— Хорошо, — сказала Милли, закрыла помаду и бросила её в сумку. — Я готова, — сказала она.

— Тогда пойдём.

— Пойдём, — сказала она, направилась к двери, но тут же остановилась и обернулась, чтобы заглянуть в комнату.

— Всё взяла? — спросил он.

Она замялась.

— Что ты забыла?

— Ничего, наверное, — ответила она и покачала головой. У двери она снова замялась, а потом сказала: — Фрэнк, я хотела бы узнать только одно. Почему ты считаешь Пола таким опасным?

— Я ни в коем случае не считаю его угрозой, — ответил он.

— Тогда почему ты так зол?

— Я ни капельки не зол, — ответил он.

— Я поступила глупо, что рассказала тебе об этом, — сказала она и снова покачала головой. — Майкл прав. Глупость — это глупость, и всё. Она вздохнула, а потом сказала: — Пойдём.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что Майкл прав?

— Он прав, вот и всё. Он считает меня глупой, и я такая.

— Ты точно не глупая, — сказал Фрэнк.

— Майкл так думает. Может, это потому, что он такой умный.

— А он когда-нибудь действительно говорил, что считает тебя глупой?

— Он этого прямо не говорит. Но дело в том, что, когда я что-то предлагаю, он отвечает: „Спасибо, Миллисента“, — с такой интонацией и таким тоном, что я чувствую себя полной идиоткой. С его точки зрения, если я буду держать рот на замке, одевать девочек как положено и помогать ему следить за его проклятыми калориями, этого вполне достаточно. Знаешь что, Фрэнк? Я знаю тебя всего четыре месяца, а чувствую себя ближе к тебе, чем к собственному мужу. Что ты об этом думаешь?

Он не ответил.

— Ну, это правда, — сказала она. — Именно поэтому я не могу понять, почему ты чувствуешь угрозу из-за того, что произошло...

— Я не чувствую угрозы.

— Вы все чувствуете себя угрожаемыми, — сказала она. — Если бы я когда-нибудь рассказала Майклу даже о том, что просто позировала для Пола, он, наверное, ударил бы меня или что-то в этом роде.

— Что ты имеешь в виду? Ты хочешь сказать, что он тебя бьёт?

— Не глупи, он же еврей.

— Луи ЛепкеX тоже был евреем, — сказал Фрэнк.

— Да, но он связался со многими итальянцами. Только не обижайся.

— Я не обижаюсь.

— Ты же считаешь это угрозой, не так ли?

— Нет, я не считаю это угрозой, — сказал он. — На самом деле, я нахожу это прекрасным. На самом деле я нахожу восхитительным, что ты познакомилась со скульптором, специализирующимся на пупках, позировала для него, переспала с ним и до сих пор помнишь точную дату — восьмое октября...

— Шестое, — поправила она.

— Да, я считаю, что всё это чертовски замечательно, — сказал он, повысив голос. — Я думал, чёрт возьми, что мы должны были любить друг друга! Я думал, что мы должны были доверять друг другу и...

Внезапно раздался стук по стене напротив кровати. Фрэнк оборвался на полуслове и повернулся, чтобы посмотреть на стену.

— Чёрный „Кадиллак“, — прошептала Милли.

Стук повторился, на этот раз громче.

— Хватит уже стучать! — крикнул Фрэнк, и стук сразу же прекратился. — Толстый ублюдок, — сказал он, и Милли хихикнула. — Думает, что он здесь хозяин. Перегони машину, убавь звук телевизора, стук, стук, стук своим чёртовым кулаком! — Он злобно уставился на стену. Милли всё ещё хихикала. — Давай! — крикнул он. — Попробуй только ещё раз, чёрт возьми, ударить по этой стене!

Стук прекратился. Фрэнк отвернулся от стены. Милли перестала хихикать. Она пристально смотрела на него.

— Мы что, должны быть влюблены друг в друга? — спросила она.

— Я так и думал, — тихо ответил он.

— Я тоже так думала, — сказала она. Она подошла к нему, повернулась к нему спиной и откинула волосы с затылка. Он дотянулся до застежки-молнии на спине её платья и осторожно расстегнул её.