На улице был октябрь, но шторы были задернуты, и в комнате могло быть любое время года. Постельное бельё было смято, а на ковровом полу лежала подушка. Милли, одетая в лавандовые колготки и бюстгальтер, наносила помаду перед зеркалом. В ванной громко пел Фрэнк. Он пел фальшиво, и она не могла узнать мелодию.

— Фрэнк? — спросила она.

— М-м?

— Тебе не кажется, что тебе стоит ей позвонить?

Фрэнк вышел из ванной, обернувшись полотенцем вокруг талии, с мокрыми волосами. Последний месяц он отращивал усы и носил их с непоколебимой уверенностью.

— Что, дорогая? — спросил он.

— Тебе не кажется, что тебе стоит позвонить Хоуп?

— Зачем?

— Уже довольно поздно. Она...

— К чёрту её, — сказал он, поднял шорты и брюки и снова ушёл в ванную.

Милли закрыла крышку помады, бросила её в сумку, а затем взяла расчёску. Расчёсывая волосы, она спросила: — Ты всё ещё не рассказал мне, почему Мэй так внезапно закрыла магазин?

— Наверное, ей просто надоело, — ответил он.

— Может, у неё появился любовник, — предположила Милли.

— Что? — воскликнул Фрэнк и вышел из ванной в одних шортах.

— Я сказала, может, она…

— Я искренне в этом сомневаюсь, — сказал Фрэнк.

— Это возможно, — сказала Милли и пожала плечами.

— Сомневаюсь.

— Ты забыл добавить — искренне.

— Думаю, ей просто надоело продавать антиквариат, вот и всё, — сказал он, натянул брюки и застегнул ширинку.

— Наверное, всё из-за кувшина, — сказала Милли. — Из-за того, что я вернула тот кувшин из керамики. Майкл говорит, что магазины с небольшим оборотом...

— Магазин Мэй не был „Блумингдейлз“XI, — сказал Фрэнк, — но я уверен, что возврат денег за кувшин, который стоил пятнадцать долларов...

— Семнадцать долларов.

— ...это не заставило бы её закрыть дело. В любом случае, почему ты его вернула?

— Мне не нравилось, что у меня кувшин, принадлежащий другой женщине.

— Он не принадлежал ей. В тот момент, когда ты его купила, он стал твоим.

— Но он всё равно казался её. Расчёсывая волосы, ровными движениями гладя их, она сказала: — Хочешь узнать, почему она продала магазин? Я могу тебе рассказать, если хочешь.

— Почему она его продала?

— Из-за твоей поездки в прошлом месяце.

— Моей поездки?

— М-м-м. Твой второй медовый месяц, — сказала Милли.

— Ты имеешь в виду поездку на Антигуа?

— Ну, а куда ещё ты ездил в прошлом месяце?

— Это не был второй медовый месяц, — ответил он. — Ты не видела мою рубашку? Куда она пропала?

— Кстати, я хотела тебе сказать, что в сентябре там сезон ураганов. Почему кто-то вообще едет на Антигуа в сентябре — для меня загадка.

Фрэнк снял покрывало с одного из стульев; его рубашки под ним не было. — Погода была прекрасная, — сказал он.

— Тогда почему ты не загорел? Ты вернулся только с усами.

— Я вернулся также с загаром. Так где же, чёрт возьми, эта рубашка?

— Не очень хорошим загаром, Фрэнк. Хочешь знать, почему? Потому что это был второй медовый месяц, вот почему. Немного сложно загореть, когда весь день сидишь в номере.

— Мы не сидели в номере целый день, — сказал он, опустился на колени и заглянул под кровать. — Ну и как она туда попала? — спросил он и засунул руку под кровать.

— Тогда, где ты был? — спросила Милли.

— В воде, большую часть времени.

— А что, если бы акула откусила тебе ногу?

— Там не было акул, — ответил он, встал и встряхнул рубашку.

— Ну, тогда барракуда. Как бы ты смог доехать сюда, в Нью-Джерси, с одной ногой?

— Я вернулся, — сказал он, надевая рубашку, — и у меня по-прежнему обе ноги на месте, так что, очевидно...

— Да, но ты ни разу об этом и не задумывался, правда? Когда занимался подводным плаванием там, внизу.

— Я плавал с маской и трубкой.

— А в чём разница?

— Плавание с трубкой — это развлечение. Это единственная причина, по которой я этим занимаюсь. Ради развлечения.

— Зачем тебе было ехать аж на Антигуа, чтобы этим заняться?

— Мэй хотела поехать на Антигуа.

— Ну и, конечно же, ты поехал. А я тебе не нужна.

— Милли, я уезжал всего на три жалкие недели!

— Двадцать четыре дня, если быть точной. И ты ни разу мне не позвонил, — сказала она, бросила расчёску в сумку, пересекла комнату к вешалке и сняла блузку с проволочной вешалки.

— Я не мог позвонить, — ответил он. — Мы почти все дни проводили на пляже.

— Ты что, ни разу не уходил с пляжа? — спросила Милли и надела блузку.

— Да, мы возвращались с пляжа, — сказал Фрэнк. — Но в номере не было телефона. Единственный телефон был в холле.

— Тогда почему ты не спустился в холл и не позвонили оттуда? — спросила она, застегивая блузку.

— Потому что, чтобы дозвониться в Штаты, уходили часы.

— А, значит, ты всё-таки звонил в Штаты, — сказала она и повернулась к нему лицом.

— Да, я однажды позвонил в офис, чтобы узнать, как продвигается новая кампания.

— Но ты не мог позвонить мне, — сказала она.

— Милли, это был совсем уединённый маленький отель с такими небольшими домиками на пляже, и…

— Коттеджи для молодожёнов, — сказала она.

— Представь, если бы Мэй увидела, как я звоню?

— Ты мог бы сказать ей, что звонишь в офис, чтобы узнать, как продвигается твоя блестящая кампания.

— Я уже позвонил в офис, и мне сказали, что моя блестящая кампания складывается просто отлично.

— Я всё равно считаю, что ты мог бы позвонить мне, Фрэнк. Если бы ты не был так занят тем, что отращиваешь усы...

— Мужчина не занят тем, что отращивает усы. Они растут сами по себе.

— Да, и между усами и сексуальностью есть совершенно очевидная связь.

— Возьми, к примеру, Майкла.

— Не переводи разговор на другую тему. Если бы ты не был так увлечен Мэй, если бы ты не наслаждался своим вторым медовым месяцем так сильно...

— Милли, дело не в том...

— И именно поэтому, конечно же, она продала этот проклятый магазин через десять минут после твоего возвращения. Ей он просто больше не был нужен. Она снова нашла своего мужа.

— Милли, это не был второй медовый месяц. И я не думаю, что поездка на Антигуа стала причиной, по которой Мэй продала магазин. И я бы позвонил тебе, если бы это было хоть как-то возможно, но это было невозможно. Не могла бы ты подать мне галстук, пожалуйста?

— Я всё равно считаю, что ты мог бы позвонить, — сказала Милли, протянув ему галстук, а затем добавила: — Пока тебя не было, я переспала с Полом.

— Что?! — воскликнул он, уронив галстук. — Какого чёрта ты это сделала?

— О, для развлечения, — ответила она небрежно.

Он молча уставился на неё, потом поднял галстук и повернулся к зеркалу.

— Я подумала...

— Мне это неинтересно, — сказал он.

— Именно это я и подумала. Мужчина уезжает на три недели...

— Двадцать четыре дня.

— Да, и даже не позвонил женщине, которую, как он утверждает, так безумно любит...

— Да, и вот эта женщина бежит обратно к какому-то ничтожному скульптору, с которым она раньше спала каждый вторник! — воскликнул Фрэнк.

— Точно! — крикнула она в ответ, и вдруг раздался стук по стене.

— О, чёрт! — воскликнул Фрэнк. Стук прекратился. — Знаешь, чем он там занимается? — спросил он Милли. — Ему совершенно не интересна эта некрасивая маленькая блондинка, которую он приводит сюда каждую неделю. Он просто сидит там и ждёт, пока мы повысим голос, чтобы прыгнуть на кровать и стучать по стене. Ты слышишь, жирный ублюдок? — крикнул он. Сосед тут же снова застучал по стене. Фрэнк подошёл к стене и сам начал стучать по ней. Стук с другой стороны сразу же прекратился. Довольный, он вернулся к зеркалу и начал завязывать галстук.

— С Полом было ужасно, — сказала Милли.

— Хорошо.

— А знаешь, чем он сейчас увлекается? Я имею в виду скульптуру.

— Наверное, соски, — сказал Фрэнк.

— Уши. Вся его мастерская завалена этими гигантскими ушами.

— Дай мне знать, когда он дойдет до самой интересной части, ладно?

— Эти огромные уши повсюду. — Она удивлённо покачала головой. — Всё время, пока мы занимались любовью, у меня было ощущение, что кто-то нас подслушивает. Она подошла к вешалке, сняла юбку и надела её. — Не знаю, зачем я туда пошла, — сказала она. — Может, я предчувствовала, что вот-вот произойдёт.

Зазвонил телефон. Фрэнк тут же подошёл к нему и снял трубку. — Алло? — сказал он. — Да, это мистер Макинтайр. Правда? — спросил он. — Стук по стене? Нет, не думаю. Подождите минутку, пожалуйста. Он повернулся к Милли и спросил: — Дорогая, это ты стучала по стене? Затем, снова обращаясь к телефону, он сказал: — Нет, здесь никто по стене не стучал. Может, это сантехника. Вы недавно проверяли сантехнику? Ну, я бы посоветовал это сделать. До свидания. Он повесил трубку, снова подошёл к комоду, взял с него мелочь, ключи и кошелёк и сунул их в карманы.

— Фрэнк? — спросила она. — Как ты думаешь, мы закончили?

— Нет, — тут же ответил он.

— Я думаю, что да, — сказала она.

— Милли, — сказал он, — давай проясним пару вещей, ладно?

— Ладно.

— Во-первых, поездка на Антигуа не была вторым медовым месяцем. Ситуация между Мэй и мной не изменилась ни на йоту.

— А какова же ситуация?

— Мы с Мэй любим друг друга, но мы не влюблены друг в друга.

— Но вам комфортно друг с другом, верно?

— Верно.

— Просто пара старых удобных домашних тапочек, засунутых под кровать, да?

— Верно.

— Тогда почему ты не вернулся загорелым? — спросила Милли.

— Милли, давай проясним пару вещей, ладно? — сказал он.

— Первое мы уже прояснили, — сказала она, — так что же второе?

— Второе — это то, что я по-прежнему испытываю к тебе те же чувства. Более того, я всегда буду испытывать к тебе те же чувства.

— Это очень мило, — сказала она. — А что ты ко мне чувствуешь?

— Я влюблён в тебя.

— Но ты меня не любишь.

— Это одно и то же, Милли. Быть влюблённым в кого-то и любить кого-то...

— Почему со мной это одно и то же, а с Мэй — совсем другое? Минуту назад вы были парой старых домашних тапочек...

— Я знаю Мэй уже двадцать два года, — сказал он. — А тебя я знаю всего десять месяцев.

— И двенадцать дней.

— Кто это считает? — спросил Фрэнк.

— Я, чёрт возьми! — ответила Милли.

— Мне кажется, ты не понимаешь, что я пытаюсь...

— Я прекрасно понимаю, — сказала Милли и подошла к тому месту, где оставила туфли возле одного из кресел. Усевшись, она сказала: — Мэй — твоя жена, а я — твоя — секс-партнёрша по вторникам днём.

— Милли, это не…

— Послушай, Фрэнк, ты итальянец и у тебя полно романтических представлений о любви, но на самом деле, я думаю, что больше всего тебе нравится в наших встречах именно мысль о том, что я какая-то шлюха или что-то в этом роде.

— Я никогда не думал о тебе как о…

— А ты когда-нибудь считал меня матерью, Фрэнк?

— Матерью!

— У меня двое детей, ты же знаешь. У меня две очаровательные маленькие девочки, которых я родила. Я. Лично я.

— С небольшой помощью Майкла, полагаю.

— А что бы ты сделал, если бы я, с небольшой помощью Майкла, снова забеременела? Я себе прямо представляю, как бы ты на это отреагировал. Каждая неделя — и я прихожу сюда с огромным животом. Как это отразилось бы на имидже — дурочки с виа МаргуттаXII?

— Что?

— На виа Маргутта. Там итальянские мужчины хранят свои маленькие сладкие секретики.

— Я не итальянец, я американец.

— Верно, ты мистер Макинтайр, да?

— Я — мистер Ди Сантанжело, но у меня нет никакой дурочки на виа Маргутта, где бы это ни было, чёрт его знает. Вообще-то, у меня нигде нет никакой дурочки.

— Вообще-то, у тебя есть одна прямо здесь, в Нью-Джерси, — сказала Милли. Она наклонилась, взяла одну из своих туфель, не поднимая на него глаз, всунула в неё ногу и сказала: — Майкл хочет ещё одного ребёнка. Она надела вторую туфлю и только тогда подняла на него взгляд. — Что мне делать? — спросила она.

— Это решать вам с Майклом, разве не так?

— Это зависит и от тебя, — сказала она.

— Почему бы нам тогда не договориться о встрече? Мы втроём сможем это обсудить, решить, что нам...

— Ты хочешь, чтобы я завела ребёнка, Фрэнк?

— Нет, — ответил он сухо.

— Почему нет?

— Я ненавижу детей, — ответил он.

— Это же не будет твой ребенок.

— Я ненавижу чужих детей.

— Как человек, который ненавидит детей, может писать рекламу попкорна с участием двух маленьких детей…?

— Это тут ни при чём. Я попкорн тоже ненавижу.

— Ты даже никогда не увидишь этого малыша, — сказала Милли. — Я просто хочу понять, нравится ли тебе сама идея того, что у меня будет ребёнок, вот и всё.

— Нет, мне эта идея не нравится.

— Почему нет?

— Мне не нравится сама идея того, что у тебя будет ребёнок от другого мужчины.

— Другого мужчины? Он же мой муж!

— В любом случае, что это такое, заговор или что? Почему все на свете вдруг решили завести ребёнка?

— Что?

— Ничего, — ответил он, сразу же подошёл к вешалке и снял с вешалки пиджак.

— Кто это вдруг собирается рожать? — спросила она.

— Миллионы женщин, — ответил Фрэнк. — Китайские женщины рожают прямо в полях. Пока они высаживают рисовые рассады, они…

— Неважно, китайские женщины, а сколько, насколько тебе известно, американских женщин рожают детей?

— Прямо сейчас, ты имеешь в виду?

— Нет, я имею в виду девять месяцев с прошлого месяца, когда ты и Мэй были на Антигуа и так усердно работали над своим загаром.

— Ты имеешь в виду Мэй?

— Мэй беременна?

— Кто? Мэй?

— Мэй. Это так?

— Да, — ответил он.

— Вот почему она тут же решила продать свою маленькую лавку, да?

— Я не знаю, почему...

— Наверное, прямо сейчас в „Блумингдейлз“ выбирает детскую кроватку.

— Милли...

— Вяжет маленькие пинеткиXIII в свободное время, — сказала она, повысив голос, — обклеивает гостевую комнату картинками с забавными зверушками! Как ты мог так со мной поступить, Фрэнк?

— Со мной?

— Да, со мной! — закричала она. — С кем, чёрт возьми, ты думаешь?..

— Пожалуйста, потише, — сказал он. — Если он ещё раз ударит по стене, то пробьёт в ней дыру.

Шёпотом Милли спросила: — Разве ты когда-нибудь не задумывалась о том, что…

— Что? Я тебя совсем не слышу.

Своим обычным голосом, но произнося каждое слово чётко и отчётливо, Милли сказала: — Разве ты когда-нибудь не задумывался о том, что мысль о том, что у Мэй будет ребёнок, может оказаться неприятной для твоей подруги на виа Маргутта?

— Ой, хватит уже с этой виа Маргутта.

— А ты не задумывался?

— Ты знаешь, как ты говоришь, Милли?

— Как я говорю?

— Как ревнивая жена.

— Наверное, да, — сказала она. — Но я же не твоя жена, правда? Я не больше твоя жена, чем она. Она указала на стену и соседнюю комнату. — Я имею в виду его. Того мужчину, который стучит по стене.

— Милли, я не думаю, что тебе стоит сравнивать нас с некрасивой блондинкой и толстым стариком.

— Для него она не какая-то некрасивая блондинка, — сказала Милли. — Для него она — это духи и кружева, та девушка с улицы виа Маргутта. Можно уже открыть шторы? — спросила она.

— Конечно, — ответил он.

Она отодвинула шторы на карниз. В комнату хлынул солнечный свет. На улице был ясный и светлый день, а во дворе — яркие красные и оранжевые оттенки осени. Она отвернулась от окна, оставив солнечный свет за спиной.

Фрэнк взглянул на часы. — Нам лучше пойти, — сказал он. — У Хоуп назначена встреча на...

— Ещё всего несколько минут, Фрэнк, — сказала она. — Я уделила тебе много времени в поезде, когда мы только начинали. Думаю, ты можешь уделить мне несколько минут сейчас… когда мы уже подходим к концу.

— Заканчиваем?

— Да, о чём, по-твоему, мы здесь говорим?

— Не о конце, Милли.

— Нет? Тогда о чём?

— Не знаю. Но два человека не могут просто так расстаться после десяти месяцев, проведённых вместе. Он снова взглянул на часы. — Милли, правда, нам пора, действительно. Поговорим об этом завтра, ладно? Я позвоню тебе утром...

Зазвонил телефон.

Он посмотрел на телефон, а потом снова взглянул на часы. Телефон продолжал звонить, но он не сделал ни одного движения, чтобы ответить. Милли подошла к телефону, сняла трубку и сказала: — Алло? — прислушалась, а затем ответила: — Нет, извините, мистера Макинтайра здесь нет. Она осторожно положила трубку на рычаг. — Управляющий, — сказала она.

— Что ему было нужно?

— Не знаю. Телевизор выключен, мы оба не кричим, и никто не стучит по стене. Она пожала плечами. — Может, ему просто стало одиноко, Фрэнк, и он хотел поздороваться. Она подошла к нему. — Так же, как мы, Фрэнк.

Они посмотрели друг на друга. На мгновение показалось, что они снова обнимутся. Но Милли отвернулась, подошла к комоду и взяла свою сумку.

— Думаю, я скажу Майклу, что согласна, — сказала она.

— По-моему, ты уже сказала, — ответил он.

— Может быть, — ответила она.

Она подошла к двери, откинула задвижку и широко распахнула дверь. Он подошёл к ней, и они замерли на мгновение, прежде чем выйти на солнечный свет, а затем обернулись и заглянули обратно в комнату. Затем он нежно взял её за руку, и они вместе вышли из комнаты, закрыв за собой дверь.