— Бабуль, что это за тетрадь? Дара уж слишком сильно хотела её достать.

Я только закончила расставлять книги по местам, саму тетрадь положила на тумбу у кровати — и теперь Дара не отходит от неё ни на шаг. Просто сидит, смотрит, с поникшим лицом, и от этого у меня разрывается сердце.

Бабушка уже готовится ко сну, распускает волосы, и отвечает буднично, будто мы обсуждаем погоду:

— Мне эту тетрадку Юленька принесла.

Я замираю, не в силах понять, что она имеет в виду, а бабушка, заметив мои нахмуренные брови, поясняет:

— Юля у своей матери нашла эту вещицу. Поняла, что не их семье принадлежит. Никакой знакомой Ярины у них не было. А мне принесла — почуяла, что вещь ведьмовская. Некоторые слова там ещё можно разобрать, да понять, что рецепты там не для пирогов, а для дел посерьёзнее.

Бабушка уже открывает дверь в свою спальню, лениво зевает.

— Думаешь, Дара знала ту, кому эта тетрадь принадлежала?

Она останавливается, смотрит на меня, что-то обдумывая. Через несколько секунд говорит:

— Да уж наверняка. И если тетрадь оказалась у Юленьки, возможно, кто-то из её семьи нашёл её вместе с куклой в доме Анны.

У меня внутри всё обрывается и падает куда-то вниз. Бабушка желает спокойной ночи и закрывает за собой дверь, а я остаюсь с тем, что только что услышала — с догадкой, которая крутилась в голове с того самого момента, как она сказала про Юлю. Пазлы начинают складываться в картину. И я всё больше понимаю Дару. Её жгучее желание отомстить, которое управляло ею тем летом.

Захожу в бывшую мамину комнату. Дара всё в той же позе — сидит, смотрит в одну точку. Она молча встаёт с кровати, уступая мне место, а потом, уже по привычке, садится рядом — охранять мой сон. Мне с ней так тепло и привычно.

— Жалко, что я не могу, как ты, — вздыхаю я.

Дара поворачивается ко мне, приподнимает бровь.

— Я о том, что не могу забирать твою грусть.

Она слегка улыбается — всего одним уголком губ. И мне становится легче.

Закрываю глаза, но засыпаю не сразу. В голове эта Юля. Прошлым летом я о ней и не думала, но стоило ей появиться в деревне — и теперь от одного бабушкиного «Юленька» внутри поднимается горячее раздражение. Сама не понимаю своих эмоций, но чувствую, как под рёбрами разливается жар, стоит только вспомнить её лицо в автобусе.

Дара тут же кладёт руку мне на грудь. Она не просто забирает плохие эмоции — она берёт часть огня, который принадлежит нам обеим. И я не против. Если это сделает её сильнее и она наконец снова заговорит.

«Сварог… Если это в твоей власти, сделай так, чтобы Дара снова была со мной. По-настоящему. Как раньше».

А я-то думала, что тридцать первое будет таким же морозным, как вчера. Но утро порадовало солнечными лучами, а градусник за окном показывает минус пятнадцать. Дара всё так же поглядывает на тетрадь. Я пролистнула её пару раз, но не смогла разобрать написанного — чернила стерлись, а из того, что осталось, ничего не вычитать современному мозгу.

Бабуля, как всегда, заботливо приготовила завтрак. А пока мы с ней обсуждали деревенские дела, мне писала Ника. Всё утро и половину дня! А ведь она всего через два дома живёт, но не может удержаться от сообщений: кого она уже успела увидеть с утра и как в Доме творчества готовятся к празднику.

«Кажется, и про Красную Гриву не забыли», — пишет Ника и прикрепляет фото ростовой куклы для двоих. Мне это греет душу, я даже показываю фотографию Даре, а она улыбается, рассматривая знакомую лошадь — вернее, её пародию.

Усаживаюсь на диван в гостиной, поближе к бабушке. Она что-то читает, сидя у окна в своём любимом кресле.

— Бабуль, — начинаю я, как обычно готовясь к неудобным вопросам, — а что было около двух недель назад? Ника говорила, что видела людей в масках животных. Говорит, было жутко.

— Хм, — бабушка чуть улыбается, вспоминая о чём-то загадочном. — День этот особенный, Шурочка.

Она, видимо, подбирает слова, не торопится, хитро поглядывает на меня и на Дару, продолжая перелистывать какой-то журнальчик — кажется, с рецептами.

— Ты ведь знаешь, что в деревне есть ещё ведьмы, кроме меня? — начинает издалека. Неужели это я от неё нахваталась таких приёмчиков?

— Ну… Это логично. Думала, что на каждой улице есть хотя бы одна ведьма.

— Верно, Шурочка. Раньше так и было. И у нас, у местных ведуний, есть свои обязанности — как деревню оберегать. А та ночь, про которую тебе Вероничка сказала, — это один из древних праздников, когда рождается новое солнце. Для нас, для тех, кто помнит ещё, — это важно.

— А как же нечисть? Ника говорила, что в эти ночи она из леса выползает.

Бабушка усмехается и машет рукой:

— Эх, Шурочка, вечно слухи страшнее правды. Нечисть, конечно, есть, и она всегда рядом. Но в ту ночь мы ею не занимались. У нас свои дела были. А что до слухов — в такую тишину, когда все сидят по домам, всякая тень чудится. Люди сами себе страху навыдумывают. А мы же просто делали, что должны.

— И что же вы делали? — не унимаюсь я.

— Подношения богам, за свою деревню просили, благополучия семейного да здоровья для всех жителей, костры жгли, как водится, — бабушка чуть заметно улыбается. — Многие-то местные уже и не знают про эти древние праздники, а иные и вовсе в наших богов не верят. Чего уж там, мы их не пугаем, всё делаем тихонько, по-своему. А обычаи храним. Чтим то, что для прадедов свято было.

Она продолжает листать журнал и задерживается на рецепте какого-то пирога с крыжовником. А мне кажется, сказанное ею сейчас невероятно важно. Теперь я точно знаю: я хочу приезжать в Красную Гриву на все важные для деревни события. Но сегодня — другой праздник. Новый год. Я не люблю суеты и чужих взглядов, но хочу стать своей для этой деревни. Пусть даже ради этого придётся потерпеть толпу. Особенно присутствие этой Юли.

* * *

— Здравствуй, Саша! — приветствует меня дядя Вова, папа Ники, когда я захожу к ним в дом. — Кидай куртку прямо на пуфик, я повешу, — говорит он любезно, а я, смущаясь, благодарю и прохожу к знакомой белой двери.

Стучу три раза, слышу какой-то шорох, и через пару секунд Ника открывает дверь с широкой улыбкой.

— Ну наконец-то! — она хватает меня за руку и втягивает в комнату. Я этого ожидала, но, наверное, никогда не привыкну. — Я тут кое-что поузнавала по поводу праздника и…

Она поворачивается ко мне с такой хитрющей улыбкой, какой я у неё, кажется, ещё никогда не видела, и меня это пугает.

— Кажется, на празднике тебя ждёт сюрприз! — Ника подпрыгивает на месте и хватается за рот, будто хочет удержать слова, но они вот-вот вырвутся наружу.

— Ты… ты о чём это? — меня вдруг бросает в дрожь от накатывающего волнения, и оно совсем не от приятного предвкушения.

— Ну… я подслушала, но говорить не буду. Сюрприз всё-таки!

— Ника, ты разве умеешь держать язык за зубами? Говори уже!

— Эй! Это обидно! Вот из принципа теперь не скажу!

Она отходит и садится на кровать, скрестив руки на груди. Только теперь я замечаю, что изменилась не только Ника, но и её комната: никаких разбросанных вещей, разве что на кровати аккуратно сложены футболки. Только стены всё такие же жёлтые, лимонного цвета подушки, кремовые шторы. Я не могу не произнести это вслух:

— У тебя комната теперь другая.

— Оу, — Ника смягчается. — Спасибо, что заметила. Стараюсь. Мама подогнала всякие штучки-упражнения против СДВГ, но мне пока только одно помогает.

— Какое? — не удерживаюсь от вопроса.

— А ты попробуй! Садись на кресло, чего стоишь? — она машет на компьютерное кресло у рабочего стола, и я послушно сажусь. — А теперь закрой глаза! — командует Ника.

— А ты расскажешь, что за сюрприз? А то я не очень-то сейчас хочу тебя слушаться, я злюсь.

— Пффф. Злишься? Ты? Не верю! Ты самая добрая из всех, кого я знаю. Так что не ври и закрывай глаза.

Меня немного сбивают с толку её слова. Самая добрая? Не думаю, что чувствую доброту к некоторым людям — к таким, как Юля, например. Но глаза всё-таки закрываю.

— А теперь, — продолжает Ника, — вдохни и выдохни. — Она вдыхает, и я повторяю за ней; выдыхает — и я тоже. — У тебя же сейчас есть мысли в голове?

Конечно! Куча! Миллион мыслей, вопросов, загадок без ответов.

— Есть.

— Хорошо. Тогда подумай вот о чём: «Откуда придёт моя следующая мысль?»

Я хмурю брови, подглядываю. Ника сидит с закрытыми глазами и глупой улыбкой на лице. Едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться, но всё же думаю: откуда придёт моя следующая мысль?

Стоп.

Что?

Я секунд пять обдумываю, откуда придёт мысль — но её… нет.

Открываю глаза и с недоумением смотрю на довольное лицо Ники.

— Круто, да? В первый раз я всего на секундочку остановила мысли, но было удивительно. А сейчас могу гонять одну мысль секунд десять!

— Это необычно, — искренне подтверждаю я.

— Пользуйся! — Ника, довольная, вскакивает с кровати. — Когда хочу на чём-то сосредоточиться, например на уборке или уроках, применяю это примерно раз в пять минут. Так и доделываю дела до конца, и не забываю утюг выключить. — Она пожимает плечами и раскрывает шкаф. — Так что же надеть на «ёлку»?

Ника оглядывает меня с головы до ног и чуть насмешливо уточняет:

— Или что — не наряжаться?

Она выбирала наряд минут тридцать, не меньше! А потом столько же наводила марафет — красилась, делала укладку. Хотя я уверена: с утра она уже была собрана. Но стоит отдать ей должное — больше никаких жёлтых теней и блёсток на щеках. Вполне сдержанно и стильно. Мне даже стало неудобно, что я ничего не сделала с волосами, а из косметики — только тушь и блеск для губ. Поэтому я согласилась украсить свой «лук» (если это слово применимо к моим широким джинсам и бордовой водолазке) Никиными украшениями: пара браслетов, милое колечко и колье, которое как раз подошло к водолазке.

— Ну вот! — восклицает Ника, разглядывая меня. — Украшения знают своё дело! Даже самый обычный образ делают праздничным и продуманным. — Она подмигивает, и мы наконец выходим из дома в сторону Дома творчества.

Ника так и не рассказала, что за сюрприз меня ждёт — и от кого? Какой сюрприз может быть на «ёлке» лично для меня? Бред какой-то. Хорошо, что Дара тихо забирает моё волнение, хотя сама не показывается — знает, что не стоит. Но кукла, конечно, всегда со мной, во внутреннем кармане куртки. А вот телефон с собой даже не беру — незачем.

Артём, к тому же, ещё утром написал, что придёт на праздник с семьёй, так что там и встретимся. Кстати, может, сюрприз от него? Нет, он бы не стал — знает, что я не люблю такое. А может, от бабушки? Тогда я даже ума не приложу, что это. Дара снова забирает накатывающееся беспокойство. Мысленно благодарю её. Сварог, что бы я делала без неё.

Ника по пути что-то говорит, но я не могу сосредоточиться на словах.

— Ник, скажи, пожалуйста, что за сюрприз? Я сейчас сойду с ума!

— От любопытства? — улыбается она.

— От мучений! Не люблю сюрпризы.

— Нуу… Если бы мне такое вдруг сделали, я бы была так рада! — она чуть ли не визжит от восторга, и теперь мне становится ясно: для меня это будет совсем не приятно.

Издалека вижу, как у украшенного Дома творчества собирается толпа. Бабушка машет мне, зазывая. Как только мы подходим, она тут же представляет меня:

— Вот, Миша, знакомься. Внучка моя, — в её словах столько гордости, а улыбка до ушей.

— Тооочно, — протяжно произносит мужчина с морщинками у глаз, поглаживая густые чёрные усы. — Сама Александра Никитична.

— Здравствуйте, — произносим мы с Никой одновременно. Дядя Миша слегка наклоняется с улыбкой.

— А ну, проходите скорее, девочки, а то движение задерживаем.

Кивнув, мы заскакиваем внутрь и после недолгой очереди сдаём куртки в гардероб, а затем направляемся следом за всеми в актовый зал. Меня, как всегда, одолевает мысль: вдруг кто-то обнаружит куклу? Было бы лучше взять сумочку или рюкзак, но Дара почувствует неладное, если кто-то задумает что-то плохое — предупредит своей тревогой или появится сама. Хоть говорить она пока не может, но дневник в кладовой нашла и «объяснила», чего хочет.

— Сначала будет представление, — поясняет Ника, — а потом что-то вроде дискотеки. Вот в этом зале.

Мы проходим сквозь помещение с небольшой сценой в углу и входим в двустворчатую дверь, где зрители уже рассаживаются. Артём с младшим братом сидят в самом последнем ряду; завидев нас, Марк машет обеими руками, указывая на свободные места рядом.

— Ну вооот, — протягивает Ника. — А я хотела впереди, чтобы поближе. Вы как всегда — интроверты-отшельники. — Она обиженно складывает руки на груди и плюхается в кресло.

Мы с Артёмом переглядываемся с улыбкой на её комментарии, и внутри у меня порхают бабочки.

— Наконец-то Муза прибыла, — бросает Марк. Он со мной разговаривает редко, но если уж скажет что-то, то обязательно про музу — в насмешку над Артёмом. Тот, в свою очередь, конечно, не реагирует. Хотя, честно признаться, мне приятно это слышать.

Усаживаюсь между Никой и Артёмом. Вдалеке вижу бабушку — она, конечно, в первом ряду, вместе с дядей Мишей. Цепляюсь взглядом за всех, кто входит в зал: знакомые лица соседей, совсем незнакомые люди. Сердце начинает отбивать ритм ещё до того, как входит Юля с матерью. Петровна, как всегда, тащит за собой ауру недовольства всем вокруг. Юля кажется безучастной — лишь один короткий взгляд в нашу сторону, когда они находят свободные места где-то в середине. Я слегка успокаиваюсь, видя, что ко мне у них нет никакого интереса. Артём тоже не выдаёт никакой реакции.

А вот Ника…

— Представление начинается — шепчет она многозначительно: то ли про концерт, то ли про Петровну с её дочерью. И сама тут же чуть вытягивает шею, будто кого-то высматривает.

Впереди нас садится незнакомая женщина, которая одаривает нас доброй улыбкой в знак приветствия. С ней девочка лет пяти — наверняка дочь. Красная мягкая игрушка-лошадка прижата к её груди. Женщина слегка оборачивается ко мне, наклоняется к дочке и что-то шепчет ей на ухо.

— Правда? — вскрикивает девочка и тут же встаёт ногами на кресло, чтобы повернуться и посмотреть, кто же сидит сзади. Увидев меня, её озаряет неподдельная детская улыбка.

— А ты Саша? — спрашивает она.

От неожиданности я оглядываюсь на друзей в поисках поддержки. Артём улыбается одними глазами, прикрывая рот рукой. А глаза Ники вспыхивают восторгом.

— Да. А тебя как зовут? — отвечаю маленькой незнакомке.

— А я Маруся. А это Красная Грива, — она поднимает игрушку повыше, чтобы я рассмотрела. Я только киваю, изображая удивление — хотя и правда удивлена. — А правда, что ты видела её?

— Эм… Кого? Гриву? — уточняю, не уверенная, что именно она имеет в виду.

— Ага! Мама говорила, ты видела! Это правда?

— Правда, — выдаю я, не зная, что ещё сказать. Её вопросы начинают меня смущать. Несколько человек рядом тоже поворачивают головы в мою сторону, изучают, шепчутся. Только не опять…

— Маруся, садись на кресло, нельзя стоять здесь в обуви, — наконец одёргивает её мама. Маруся надувает губы и скатывается обратно.

Я наклоняюсь к Нике:

— Тут что, все знают, что я видела Гриву? — шепчу ей в ухо.

— Наверняка, — пожимает плечами Ника, как будто я упомянула что-то обыденное, а не самый волшебный и мистический момент в моей жизни.

Свет в зале гаснет, и со сцены слышны первые аккорды. Выходит женский хор, который я уже видела летом на Ивана Купалу. Теперь от голосов веет предвкушением — они затронут сердца и унесут куда-то далеко, в прошлое.

Пара звонких новогодних песен, и на сцену выходят дети и подростки разных возрастов. Во время их песен загорается ёлка — мягкими, разноцветными огнями. В какой-то момент одна песня застревает во мне: простая, почти колыбельная: «Спи, ёлочка, до будущей зимы, мы тебя не забудем» — и почему-то щемит в груди. Другая, более задорная, заставляет притопывать ногой. Дети водят хоровод, смеются, и ёлка мигает в такт музыке. Никакого Деда Мороза и Снегурочки с подарками — только песни, свет и тепло.

После долгих, шумных аплодисментов свет снова гаснет. В зале повисает трепещущая темнота, и в ней звучит тихая музыка — одна нота, за ней другая, будто кто-то крадётся по хрустальным осколкам.

Ника молча наклоняется ко мне. Её пальцы внезапно хватают меня за запястье, сжимают — смотри, мол, сейчас будет.

В чём дело?

Я не понимаю, но внутри всё сразу съёживается. Дыхание сбивается. Дара. Где Дара? Она не справляется с нарастающим вихрем внутри меня.

На сцене со скрипом раздвигаются тяжёлые шторы.

Перед нами — декорации. Грубо сколоченные, из крашеного картона и тёмной ткани, но узнаваемые до дрожи. Тёмный лес. Под бутафорским деревом, свернувшись калачиком, спит девочка. В пижаме. Босиком.

Музыка нарастает, вибрирует где-то под рёбрами.

Она открывает глаза. Сначала — пустота. Потом — игра. Детская, старательная, но от этого только невыносимее. На её лице — наигранный, пронзительный страх. Она встаёт, съёживается — изображает холод и растерянность.

Нет.

Не может быть.

Девочка на сцене — это я.