Саша

— Так, девочки, — говорит бабушка, отодвигая от себя пустую чашку, — вам наверняка пошептаться о своём охота, а мне как раз кое-куда сходить надо.

Она встаёт и шустро накидывает пуховик.

— А не поздно, бабуль?

— А я тут, неподалёку, соседка просила зайти. — Бабушка ловко зашнуровывает ботинки и выскальзывает в сени, впустив в кухню порцию колючего, свежего воздуха.

Вздохнув, я поворачиваюсь к Нике.

— Хочешь секрет?

— Зачем спрашивать, Сашка? Знаешь же!

Смеюсь в ответ, а она уже округлила свои карие глаза-блюдца, предвкушая какую-нибудь магическую тайну. Но я выдаю лишь:

— У Артёма сегодня день рождения.

— Фу ты, ну ты! — Ника фыркает, разочарованно откидываясь на спинку стула, но тут же в её взгляде вспыхивает азарт. — Козерог?

— Не знаю, не вникала. Но, пожалуйста, не поздравляй его сегодня, а то он перестанет мне доверять секреты.

— В этом году, может, и потерплю, — она подмигивает. — А в следующем не отвертится! Я ему закачу такой праздник, что он краснеть будет до следующего дня рождения.

Мы заливаемся смехом — громким, беззаботным. И тут я слышу. В пространстве комнаты, поверх нашего смеха, звенит ещё один — тихий, серебристый, как хрустальный колокольчик.

Дара смеётся.

Я замираю, и улыбка медленно сползает с моего лица от изумления. Внутри всё продолжает улыбаться, широко и глупо.

— Ты чего? — Ника мгновенно ловит перемену, её взгляд метается по комнате. — В чём дело?

— В Даре. Она… смеётся. Но только когда смеюсь я.

Ника оглядывается вокруг, хотя знает, что Дару всё равно не увидит, но её брови ползут вверх.

Дара, подхваченная лёгкой волной нашего удивления, отрывается от стула и начинает медленно двигаться по кухне. Она не парит, а идёт, едва касаясь пола, разглядывая бабушкины салфетки с вышитыми узорами, трогая кончиками пальцев гранёную сахарницу. В её движениях сейчас нет привычной отстранённости.

— Что она делает? — шепчет Ника, наклоняясь ко мне через стол.

— Исследует, — так же тихо отвечаю я, глядя, как Дара задерживается у полки с глиняными горшками. — Как будто… она тут в первый раз.

И эта мысль кажется мне верной. Да, она была в этом доме. Но та — другая. Та Дара была тенью, осквернённой болью и чужим влиянием. Она помнила стены, но не видела их. А эта… Эта Дара смотрит на вышитые салфетки, на блики на стекле, на пылинки в луче света от лампы — будто видит мир заново. С чистого листа.

Как только она уходит в тень спальни, я придвигаюсь к Нике поближе.

— Ну, рассказывай все сплетни, которые я пропустила.

Ника, конечно, ждала этого. Её лицо тут же озаряется заговорщицким восторгом.

— Во-первых, — начинает она, — пока мы, «молодёжь», усердно учились, старики местные по ночам что-то чудили. Я как-то встала и в окно видела: несколько человек в звериных масках идут цепочкой к полю. И тишина такая, что уши закладывает — ни собаки, ни ветерка. Будто деревню накрыли колпаком.

— А зачем маски? — спрашиваю я.

— Понятия не имею, — Ника понижает голос. — Но от местных слышала, что в эти ночи нечисть из леса выползала. Старики, кто силу чует, выходили, чтобы её отогнать.

— Жуть какая.

— То-то! А на следующий день твоя бабушка шепталась с тётей Лидой, и я краем уха слышала: «Справились, слава богам». Я так и не поняла, с чем именно, но жутко было. До утра глаз не сомкнула.

— А кто такая тётя Лида? — интересуюсь, впервые услышав это имя.

— Ведьма, — коротко отвечает Ника, будто это всё объясняет. — С водой работает. Она на Озёрной живёт, в конце улицы. Я почти уверена, что твоя бабушка сейчас именно к ней побежала, тут по тропинке-то недалеко совсем.

— Снова тайны… — я вздыхаю и отклоняюсь на спинку стула. — Как думаешь, эта Юля тоже будет завтра на празднике?

— Ооо, думаю, что да, — кивает Ника с излишне, на мой взгляд, довольной улыбкой.

— Что тебя так забавляет?

Она пожимает плечами, всё ещё улыбаясь.

— Интриги! В деревне бывает скучно, сама знаешь.

— Ты точно про Красную Гриву? — мой удивлённый тон смешит Нику.

— Ха! Конечно! Мистики тут полно, а вот обычных драм жууутко не хватает.

— Ох, я готова к мистике, но только не к драме. Сидеть в автобусе с бывшей Артёма было не очень весело…

— Ага, и тот факт, что ты сожгла её дом, тоже не особо выручает в данной ситуации.

— Не подливай масла в огонь, Ник, — говорю я устало, с ноткой раздражения. — Ты ведь знаешь, что не специально.

Ника тут же становится серьёзной. Вся её минутная весёлость гаснет, будто её и не было.

— Конечно, знаю, Саш. Прости, я как всегда перегибаю. Я знаю, что это была не ты. То есть… это не ты решала.

Я делаю глубокий вдох, позволяя себе несколько секунд тишины, и напряжение внутри меня отпускает.

— Да нет, всё хорошо. Это та самая твоя черта, по которой я скучала.

Ника отвечает тёплой, уже без тени игры, улыбкой. И это правда. Я скучала. Из всех подруг на свете только Ника знает мою ведьминскую изнанку. Только от неё мне не нужно прятать Дару и таить всё, что случилось прошлым летом. Она знает всё.

Пауза между нами становится мягкой, не неловкой. Её прерывает Ника, переходя на будничный тон:

— Зайдёшь за мной завтра, перед тем как на праздник?

— Конечно, зайду.

Проводив Нику и уже закрыв за ней дверь, я, как всегда, задерживаюсь у старинного бабушкиного зеркала. Даже спустя время, оно колышет во мне нотки волнения, когда я смотрю в него. А в этот раз оно пугает меня сильнее, когда ловлю движение за спиной. В его глухой, потускневшей поверхности, прямо за моим отражением, вижу Дару.

Она стоит у двери в кладовую, и это не её обычная, тихая пассивность. Вся её поза — напряжение. Дара смотрит то на дверь, то на меня, указывая туда рукой.

— Ты хочешь зайти? — пытаюсь понять.

Открываю дверь. Впускаю в черноту узкую полосу света из коридора. Воздух пахнет сушёной полынью, пылью и старой бумагой. Оборачиваюсь к Даре. Она замерла на пороге, не пересекая его, а взгляд, обычно рассеянный, сейчас цепкий, острый — выхватывает детали в полутьме, скользит по стеллажам, заваленным склянками, свёртками, забытыми вещами.

Я знаю, бабушка не запрещает мне сюда заходить. Но Дара войти не может. Над косяком висит связка деревянных оберегов — крючковатые фигурки, вырезанные из корня. Я бы и не подумала, что в них есть сила, если бы не чувствовала её кожей — тихое, упругое поле, похожее на тёплую стеклянную стену. Дара чувствует его тоже. Она тянется, но не решается пройти.

— Что ты хочешь, чтобы я здесь нашла?

Мой вопрос, как всегда, повисает без ответа. Но Дара не отводит взгляда. Она будто хмурится и вдруг резко указывает вглубь кладовой, в самый угол позади меня. Там, на полу, под слоем забытья, лежит стопка потрёпанных тетрадей и книг, накрытая охапкой сушёных трав. Аккуратно сдвигаю травы на ближайшую полку и вытаскиваю всю кипу наружу, на полосу света. Пыль вздымается вихрями. Дара осматривает каждую обложку. Её внимание скользит, спотыкается и наконец замирает на одной — тёмно-коричневой, с потёртой, почти стёртой кожей. Она выглядит не просто старой. Она выглядит другой — будто время над ней работало иначе: не стирая, а уплотняя.

Я бережно снимаю верхние книги, освобождая ту, от которой Дара не отводит взгляда. Она смотрит на тетрадь, и её лицо теряет последние намёки на безразличие. Кажется, она вот-вот скажет что-то.

— Ты знаешь, чьё это? — спрашиваю тише.

Дара медленно кивает. Её взгляд мечется между мной и загадочной потрёпанной вещицей.

Беру тетрадь в руки, Дара заворожённо наблюдает. Аккуратно открываю первую страницу. Бумага плотная, шершавая, испещрённая поблёкшими чернилами, буквы угловатые, с непривычными росчерками. Читаю медленно, вникая в каждую линию:

«Сии строки обрящут пользу в жизни твоей. Ярина».

— Ярина? Кто это?

Дара поднимает на меня взгляд. И в этой пустоте, где обычно живёт лишь тихое любопытство или безразличие, сейчас — глубокая, бездонная печаль. Она знает. Знает так, как знают только те, кто помнит.

— Хочешь забрать её?

Дара кивает. Коротко, жадно. И в её молчаливом жесте столько надежды, что у меня сжимается горло.

В этот момент я слышу знакомые шаги. Дверь распахивается, и бабушка входит, впуская густой, морозный воздух. Он сталкивается с теплом, и на полу, среди разложенных мною книг, клубится белый туман, скрывая на пару секунд наше недавнее «преступление».

Я превращаюсь в статую, потому что в тот же миг понимаю, на что похож этот беспорядок. Что мы ворвались в чужое пространство и вытащили наружу чьи-то секреты.

Туман медленно тает, открывая сначала контуры, а потом и все подробности: беспорядок из книг, потрёпанную тетрадь в моих руках, открытую кладовую. На лице бабушки — чистейшее, безмолвное изумление. Но голос, когда он звучит, спокоен и даже слегка насмешлив, будто она делает замечание самой себе:

— Вот те раз. А память-то, выходит, дырявая.