Я вжимаюсь в кресло, стараясь слиться с фоном и не обращать внимания на людей из зала. Они то и дело оборачиваются, ловят мою реакцию. Кто-то — с одобрительной улыбкой, кто-то просто хочет посмотреть, куда смотрят остальные. Я не могу двинуться с места.

Артём накрывает своей рукой мою ладонь на подлокотнике, и я делаю глубокий вдох.

— Ты знал? — шепчу ему.

Он мотает головой. Конечно, он бы предупредил.

Артём выпрямляет спину, будто хочет защитить меня от всего мира, но вместо этого просто подносит мою кисть к своим губам. Мягкий поцелуй. И это действует: бабочки в животе куда приятнее тревоги от стольких взглядов. Это успокаивает, уносит в другие ощущения. Но лишь на пару мгновений. Потому что когда маленькая актриса падает на колени и начинает плакать… Эй! Я не плакала!

В этот момент из-за кулис появляется ростовая кукла. Красная Грива. На неё сверху падает свет, будто обозначая помощь свыше. Девочка видит Гриву и громко ахает, а потом… Признаюсь, это красиво и трогает до глубины души, отправляя меня обратно в ту самую ночь. Девочка поднимает руку, касается блестящей гривы. Лошадка склоняет голову, подаваясь вперёд, чтобы её погладили, а затем голос за кадром произносит:

— Идём за мной, Саша. Я приведу тебя домой.

Девочка театрально вскидывает руки в знак благодарности Гриве, и они начинают петлять среди картонных деревьев под нагнетающую музыку, которая постепенно переходит в мелодию надежды. Кто-то выкатывает картонный домик, до боли похожий на дом моей бабушки. Звучат первые хлопки, и все подхватывают аплодисменты, понимая, чей это дом. Все, кроме Катерины Петровны. Её и Юлю я вижу отчётливо — как раз в этот момент они склоняются друг к другу и о чём-то шепчутся.

— Спасибо тебе, Грива! Ты всегда нас спасаешь! — девочка крепко обнимает ростовую лошадку, и у меня непроизвольно течёт слеза. Стараюсь смахнуть её побыстрее, чтобы никто не заметил.

«Грива» поворачивается к зрителям, и голос за кадром снова произносит:

— Вам спасибо за то, что помните! — и делает низкий поклон. Девочка Саша берёт пример с лошадки и тоже кланяется.

Аплодисменты вспыхивают ещё громче. Я тоже хлопаю, нехотя освобождаясь от ладони Артёма.

Шторы снова скрывают декорации. Занавес.

Все лениво встают со своих мест.

Мой взгляд падает только на ноги, тяжело встречаться взглядом с людьми, которые знают о чем была эта сценка, а значит знают меня. Знают, что произошло той ночью. Хотя меня радует тот факт, что никто не упомянул почему я там оказалась. Наверняка многие думают, что я просто ходила во сне. Что в общем-то не далеко от правды. Главное, что никто не знает о Даре. Как же я хочу её сейчас увидеть.

Вся толпа выходит в первый зал, где стоит красивая ёлка. Как только из колонок в углу, у небольшой сцены, начинает играть музыка, Ника хватает меня за руку.

— Ты чего?

Я слежу за её взглядом. Парень за ноутбуком — видимо, сегодняшний диджей. Это его она высматривала?

— Ты его знаешь? — спрашиваю у Ники. Она тут же краснеет. Ника краснеет!

— Ой, да это так… Просто внук тёти Лиды, помнишь? Твоя бабуля с ней общается.

— Ага, бабуля, точно, — поддакиваю я, но сама слежу, как её глаза стреляют в тёмный уголок диджея. Парень с густыми волосами цвета пшеницы склоняется над ноутбуком, и свет монитора подсвечивает его симпатичные черты.

— И как его зовут? — интересуюсь я громче, чем обычно, стараясь перекричать музыку.

— Это Костя. Я ему помогала музыку подбирать для сегодняшней ёлки, — поясняет Ника, стараясь скрыть улыбку. Костя, увидев её, кивает.

— Ясненько, — отвечаю я, пряча улыбку и внутреннюю радость за Нику.

Оборачиваюсь на толпу, которая уже скачет вокруг ёлки под музыку, создавая хоровод. Ох и любят же в этой деревне хороводы. Пытаюсь найти бабушку, чтобы расспросить её об этом неожиданном представлении, встаю на носочки — и тут же получаю удар в плечо. Это Юля.

— Не стойте на проходе, — бросает она нам с Никой. И, кажется, только после этих слов понимает, кто перед ней.

— Видимо, тебе тоже стоит быть повнимательнее! — тут же вскидывается Ника. Спасибо! Что бы я делала без тебя.

Недоумение, жалость, ревность — внутри уже всё вскипает, но я не хочу показывать слабость. Поэтому просто оглядываю её с головы до ног, будто не заметила. Она сжимает челюсть, голубые глаза блестят в полумраке. В ту же секунду Юля видит кого-то позади меня, и лицо смягчается. Она разворачивается и идёт дальше, больше не взглянув на нас.

Тёплая ладонь скользит по моему плечу, которое саднит после неожиданного удара.

— Всё нормально? — конечно, за моей спиной она увидела Артёма.

— Да, — отвечаю с натянутой улыбкой.

— Я тогда схожу на улицу, там мой друг приехал, надо встретить, поздороваться.

Киваю. Артём целует меня в щёку и уходит.

Ника тут же подходит ближе и, как раз когда заканчивается песня, мечтательно произносит:

— Никогда не видела его таким нежным. С тобой он изменился.

Музыка не включается. Проходит три секунды, четыре — тишина в зале становится звенящей. Мы с Никой синхронно поворачиваем головы к Косте. Тот уже ловит наш взгляд и с победной усмешкой поднимает микрофон.

— О, а это была моя идея, — поясняет Ника, и в её улыбке плещется столько самодовольства, что я только теперь начинаю догадываться: что-то будет.

— Эй, народ! — голос Кости раскатывается по залу, заполняя паузу. — Ёлка у нас уже горит, а это значит, пришло время для чего?

Ника тут же вскидывает кулак и кричит так, что у меня в ушах поселяется звон:

— Гори, гори ясно!

И вся толпа подхватывает — голоса сливаются в один гулкий всплеск: «Гори, гори ясно!» Люди, стоявшие до этого в дверях, начинают с радостными лицами заходить в зал, будто только и ждали этого сигнала.

Я хмурю брови, не понимая, но Ника уже шепчет мне на ухо, её голос полон восторга:

— В деревне все обожают эту песню. Щас начнётся!

И тут раздаются первые, оглушительно резкие аккорды незнакомой мне музыки. Фолк, что ли? Бас бьёт прямо в грудь, и на первых же строчках люди сбиваются вокруг ёлки, смыкаясь в круг.

Хоровод.

И старикам это нисколько не мешает — никто не ворчит, не качает головой. Напротив, их лица озаряются молодым, озорным огнём, и они пускаются в пляс, отдавая этому делу все силы.

Гори, гори ясно

(чтобы не, чтобы не)

Гори, гори ясно

(чтобы не, чтобы не)

Гори, гори ясно

Чтобы не погасло!

Гори, гори ясно

Чтобы не погасло!

Ника вцепляется мне в руку мёртвой хваткой и, не слушая никаких протестов, втягивает в этот безумный, закручивающийся вихрь. Я успеваю мельком заметить свою бабушку — она танцует, легко и свободно, будто сбросила лет двадцать, кружась в паре с какой-то незнакомой женщиной.

— О, а это тётя Лида, — бросает Ника, уловив направление моего взгляда.

Я обычно не танцую. Сопротивляюсь. Но этот мотив впивается в тебя крючками, а всеобщее веселье обрушивается, как волна. И где-то между одним шагом и другим сопротивление ломается — ноги сами начинают отбивать ритм, будто всегда знали, как это делать.

Кто-то просто скачет, держась за руки. А дядя Миша, невероятно бодрый для своих лет, лихо откалывает дроби вприсядку. Мне хочется смеяться — не потому что смешно, а потому что от этого бешеного кружения в висках гудит, а в груди распирает что-то лёгкое, пузырящееся. И хоровод, подхваченный этой всеобщей дрожью счастья, набирает ход, ускоряется, затягивая нас в свою неистовую воронку.

Раздайся народ

Меня пляска берёт

Выхожу я на перёд

Меня горе не берёт

А что стоишь

Глазками водишь

От чего же ты плясать

С нами не выходишь

Даже Марк танцует! Я прекрасно помню, как на Ивана Купалу он топтался на месте, сжавшись в комок нерешительности. Теперь же плечи расправлены, движения — размашистые, уверенные. И ему совершенно всё равно, кто что подумает.

Я не сразу замечаю перемену. Только когда нас уже вовсю раскачало, вижу: за нашим кругом, вплотную к нему, вырос второй. Он движется в другую сторону, создавая встречный поток. Воздух в зале гудит от двойной круговерти, пол под ногами отзывается упругим гулом. Невероятно, как одна песня сплетает в один узор сразу несколько поколений — от раскрасневшихся малышей до седых стариков, чьи глаза горят сейчас по-юношески ярко.

Гори, гори ясно

(чтобы не, чтобы не)

Гори, гори ясно

(чтобы не, чтобы не)

Гори! Гори! Гори! Гори!

В самом центре этого безумия я вдруг спиной чувствую знакомое присутствие. Оборачиваюсь, повинуясь интуиции.

Дара.

Она стоит в углу зала. Я не боюсь, что её увидят — в этой всеобщей круговерти всем не до того. Но она… танцует. И радуется. Более того — подпрыгивает в такт, и на её лице сияет беззвучный, чистый восторг. Такого я ещё никогда не видела. Дара ловит мой взгляд, и её лицо вспыхивает улыбкой — широкой, незнакомой. И в этот миг я понимаю: она здесь не наблюдатель. Она — часть этого общего огня.

Ваши ноги-кривоноги

Ни черта не топают

Посмотрите на мои же

Как они работают!

А мне мама: «Я те, я те!»

И папаша: «Я те дам!»

А братишка из дверей

«Гуляй сестренка веселей»

Шире круга! Шире круга

Шире круга даитя

А походочку мою

Пожалуйста, не хаитя

Участники постарше начинают сдаваться: дыхание учащается, плечи опускаются, они потихоньку отходят к стенам, в тень, — будто их энергия медленно оседает, как остывающая зола. А вот Марк и девочка, которая играла меня в спектакле, — кажется, их только сейчас по-настоящему зажгло. Они держатся за руки и кружатся в маленьком хороводе, замкнувшись в собственном мире из двоих. От них исходит такое ровное, яркое сияние радости, что кажется, они могли бы танцевать так до самого утра.

Гори, гори ясно

Чтобы не погасло

Гори! Гори! Гори! Гори!

«Гори, гори ясно!»

Трек группы ХВОЯ

— Уууу! — Ника захлёбывается от восторга, хлопает в ладоши и улюлюкает в сторону Кости, когда музыка стихает. Его это явно подбадривает. Остальные тоже подхватывают, одобряя выбор.

Я ловлю себя на мысли, что мне нужно знать такие вещи. Не в теории, а так, чтобы не приходилось спрашивать у Ники. Знать, что нравится этим людям, понимать, откуда берутся их праздники и традиции. Хочу быть частью этого не как легенда или внучка ведуньи, а просто как своя. Как Саша.

— Пойду поговорю с ним, — бросает мне Ника и продирается сквозь толпу к Косте.

Я остаюсь одна, наблюдаю за постепенно стихающим, но ещё тёплым весельем. Чувствую рядом Дару — она предусмотрительно остаётся невидимой для других. Маленькая Маруся с красной лошадкой машет мне рукой, всё ещё кружась в медленном хороводе. Теперь играет что-то спокойнее, давая всем перевести дух.

Пара глаз из толпы то и дело скользят в мою сторону. Надеюсь, когда-нибудь они привыкнут ко мне так же, как к бабушке, и перестанут так пристально смотреть.

Отворачиваюсь к окну, чтобы на время избежать этих взглядов. Уж лучше бы они просто подошли, познакомились, спросили о чём-то. Мне неприятно не само внимание, а то, что я не знаю, что у них на уме.

В окне виден вход в Дом творчества. Люди то заходят, то выходят. Кто-то дымит неподалёку. Кажется, это Кирилл, младший участковый. А чуть дальше от входа… Что?

Нет. Мои бабочки в животе начинают неистовый круговорот, похлеще, чем только что вокруг ёлки, потому что там стоит Артём. И сердце начинает печь так сильно, что бабочки вспыхивают и в один момент сгорают, оставляя пустоту. Рядом с Артёмом стоит Юля. И она прикасается к нему. Одно движение — поглаживание по локтю. Но Артём стоит и смотрит на неё, что-то говорит, улыбается.

Нет. Быть не может.

Огонь, гнев, непонимание и несвойственная мне злость сливаются в один комок под сердцем.

— Дара, ты нужна мне, — произношу я вслух, а через пару секунд отчётливо чувствую запах дыма.