— Шурочка, познакомься, это тётя Лида, — бабушка с порога указывает на женщину, которую я уже видела на «Ёлке».

— Здравствуйте, — отзываюсь я, встав со стула.

Замечаю, что Ника при виде тёти Лиды выпрямляет спину и слегка улыбается. Старается понравиться?

— А откуда так костром тянет, Шурочка? — у бабушки в голосе проскакивают ворчливые нотки.

Она принюхивается, и я тут же напрягаюсь.

— Ой, это, наверное, от моей куртки, я…

— Ты с нечистью водилась?

У бабушки округляются глаза, а я не знаю, что ответить. Вид у неё строгий. Никогда её такой не видела.

Тётя Лида неловко переступает с ноги на ногу и тихонько произносит:

— Не ругай. Пусть в бане омоется.

— Покажи-ка руки, — командует бабушка.

Все затихают. Я несмело протягиваю ладони.

— Тёмные, — отчеканивает бабушка. — Живо в баню. И куклу возьми с собой. Это не шутки, Александра.

— Нам с Артёмом уже пора на колядки, — тихо, но уверенно произносит Ника и, схватив Артёма за плечо, тащит его к выходу.

Бабушка с тётей Лидой отходят, чтобы уступить им проход. Я тоже хватаю куртку и куклу со стола, накидываю первую на плечи и выбегаю на улицу вместе с друзьями.

— Чего это она такая нервная? — шёпотом спрашивает Ника. — Никогда её такой не видела.

— Может, просто волнуется перед обрядом, — отвечаю я и сама пытаюсь себя в этом убедить, потому что такого тона от бабушки тоже раньше не слышала.

— Типа как перед выступлением, что ли?

— Типа того.

— Ладно, до встречи! Расскажешь потом, что было?

— Конечно. До встречи.

Артём легко целует меня в щёку вместо прощания, а Ника накидывает устрашающую маску. Они вместе выходят со двора и тихонько прикрывают калитку.

В бане я наливаю холодной воды в таз. Не понимаю, зачем это делаю и как обычная вода поможет от тьмы на руках, которую я даже не вижу. Да и никакого воздействия не ощущаю.

— А зачем она просила куклу взять? — спрашиваю у Дары.

Она появляется справа.

— Просто протри её слегка водой. Только шалфея брось.

С этим я справлюсь. Шалфея в каждом углу хоть завались, в том числе и здесь. Беру с полки небольшой пучок, кладу в таз, помешиваю воду пальцами, омываю руки, а затем осторожно протираю куклу.

— А правда, чего бабушка такая нервная? Ты почувствовала что-то?

— Думаю, это связано с твоим дедушкой. Может, поговорим с ним? Пока она не заметила.

— С дедом Ваней? А что с ним может быть связано?

— Пойдём и спросим.

Пробираться приходится сквозь сугробы. Даже на расчищенной узкой тропинке ноги то и дело проваливаются, но дедушку видно издалека — он приветственно машет рукой. На нём всё та же фуражка, в руке сигарета. Без дыма, конечно, просто привычный жест. Он молодой, совсем не похож на дедушку.

— А, Сашенька? Тебя бабушка сюда направила?

— Эм… нет. Мы вообще-то хотели спросить, почему она сегодня такая нервная. Ты случайно не знаешь?

Он молчит, прищурившись. Перекладывает сигарету из одного уголка рта в другой. Потом усмехается, грустно.

— Эх, Сашка…

Он подходит к забору, едва виднеющемуся из-под снега, и привычно прислоняется к нему.

— Я рад, что ты приехала. Что я хоть так, издалека, видел тебя в детстве. Что мы наконец-то познакомились. Жаль только, обнять тебя не могу.

Он замолкает, смотрит куда-то в сторону, потом снова на меня.

— А помнишь, как маленькой была? Тебя родители к бабушке привозили. Ты тогда с куклой своей в бочке с дождевой водой играла. Сидишь, булькаешь, что-то ей рассказываешь, а сама смешные звуки издаёшь. А я из-за угла выглядывал, смотрел и мечтал, что ты меня однажды заметишь. Держался изо всех сил, чтобы не засмеяться. А слёзы сами текли по щекам от счастья. Я думал, что разучился плакать. А ты… ты и не знала.

Он сглатывает, затягивается сигаретой, улыбается.

— Александра! — кричит бабушка во весь голос, и я вздрагиваю. Она редко называет меня полным именем.

— Тебе пора, Сашка, — дедушка снова подносит к губам свою измученную сигарету, и я замечаю блестящую слезинку на его щеке. — Скоро увидимся.

Он машет на прощание, а я нелепо бреду по сугробам к дому, не понимая, к чему он так расчувствовался. И почему на мой вопрос так и не ответил?

В доме бабушка снова проверяет мои руки.

— Шалфей? Молодец.

Голос звучит безучастно, без привычной нежности, и меня это настораживает.

— Тётя Лида маски принесла. Выбери одну, какая тебе нравится. — Она машет в сторону мешка у входа и отворачивается, переходя на шёпот с тётей Лидой.

Я подхожу к мешку, запускаю руку внутрь. Маски разные: из бересты, из кожи, с рогами и без. На ощупь шершавые, прохладные. У одной длинный нос, у другой нахмуренные брови. Я вытаскиваю белую берестяную маску с большими красными кругами на щеках. Простая, но самая жуткая: пустые глаза, красные пятна на щеках — мертвенный румянец.

Примеряю у зеркала. Вид жутковатый. Но надеюсь, все в деревне будут в таких же, выделяться не хочется.

— Я бы тоже её выбрала, — говорит Дара, разглядывая моё отражение.

Бабушка берёт себе другую: из тёмной бересты, с вырезанными скулами и узкими прорезями для глаз — строгую, почти суровую. Тётя Лида надевает кожаную, с медвежьими ушами и мягкой рыжей шерстью по краям.

Только мы выходим из дома, как откуда-то издалека доносятся певучие голоса. Они наполняют воздух магией, от которой по коже бегут мурашки.

Коляда, коляда,

Отворяй ворота!

Пришла коляда

На святки, да на холода…

По дороге уже идут толпы. Ни одного человека не узнать: все в масках, отличаются только ростом и цветом одежды. У многих вещи вывернуты наизнанку — швы наружу, как в старину. Кто-то из мужчин измазал лицо сажей и натянул капюшон поверх шапки. Сквозь щели маски знакомые улицы ощущаются по-другому — чужими, таинственными.

Дети перебегают от дома к дому. Стучат в калитки, кричат хором:

— Коляда пришла — подавай со стола!

Им достаются конфеты, пряники, кто-то выносит целую миску пирожков. Дети смеются, толкаются, рассовывают угощение по карманам.

Я держусь ближе к бабушке.

— Пройдём со всеми по Затонной, а оттуда к озеру, — объясняет она.

— А где Юля? — спрашиваю я, оглядываясь по сторонам.

— Должна ждать на повороте.

На Главной улице уже стоит силуэт. Я узнаю её по ощущениям: холодок пробегает по спине, стоит ей только посмотреть в нашу сторону. На Юле чёрная маска с изогнутыми рогами и золотыми разводами у висков.

— Идём, Юленька, — тётя Лида слегка гладит её по плечу, ободряя.

Мне бы сейчас тоже не помешало, чтобы бабушка меня ободрила. Но нет. Сегодня она слишком строга, слишком сосредоточена.

Вдалеке снова слышится:

Уж ты, тетенька, подай!

Ты, лебедушка, подай!

Коляда-коляда, отворяй ворота!

Голоса вплетаются в снежный воздух, и я чувствую, как внутри что-то откликается. Но тут же спиной ощущаю Юлин взгляд. От напряжения Дара появляется сбоку и кладёт руку мне на спину. Прикосновения нет, но защита чувствуется сразу — она словно ставит между мной и Юлей невидимый щит. Мне становится спокойнее.

Затонная улица — одна из самых коротких, домов здесь немного. Поэтому мы быстро подходим к тропе, которая ведёт к озеру.

— Я поведу, — тётя Лида ступает первой. Вода — её стихия.

Все выстраиваются гуськом за ней, и я слышу, как она что-то шепчет, обращаясь к духам воды, призывая помощь уже по пути. Дыхание перехватывает, а вдалеке по-прежнему звучат песни. Вся эта атмосфера пьянит, и мир вокруг кажется ненастоящим.

Когда впереди появляется заледеневшая гладь озера, я ощущаю общее волнение. У берега, на расчищенной проталине, уже ждут подготовленные дрова.

— Нужно, чтобы дерево с землёй соприкасалось, да так, чтобы рядом с водой, — объясняет бабушка мне и Юле.

Голос у неё хрипловатый, и от этого у меня щемит сердце.

Собравшись у костра, мы слышим позади тяжёлые шаги. Дядя Миша, чуть запыхавшись, приближается к нам в маске с рогами.

— Рога, к слову, символ плодородия, — бабушка снова говорит поучительно, обращаясь вроде бы ко мне и Юле, но кивает в сторону дяди Миши. Я готова поклясться, что он краснеет как мальчишка, хотя под маской этого и не видно.

— Ближе не подходите, — мягко говорит тётя Лида, а сама отходит к озеру. Касается льда рукой, закрывает глаза и шепчет что-то очень тихо.

Заметив бабушкин кивок, я начинаю свою часть обряда — зажигаю костёр. Краем глаза вижу, как Юля наблюдает. Наверное, ждёт заклинания или хотя бы эффектного жеста, но у меня с собой обычные спички. Всего пара движений — и огонёк падает на бересту, уложенную под брёвнами. Она вспыхивает мгновенно, пламя поднимается по сухим щепкам, трещит, облизывает края поленьев и разгорается всё ярче.

Следом к огню подходит тётя Лида. Снимает с шеи амулет на верёвочке, бросает в костёр и шепчет заговор одними губами. Когда она открывает глаза, пламя выбрасывает целый сноп искр.

Следующей подходит Юля. Она мешкает, оборачивается на всех нас и только после одобрительного кивка моей бабушки бросает в костёр листок бумаги, обращаясь к своему богу — к Стрибогу. Я не слышу слов, но вижу, как реагирует огонь: языки пламени поднимаются высоко вверх и закручиваются по спирали. Из-за этого зрелища я не сразу замечаю, что на листке. А когда присматриваюсь, меня бросает в жар.

Это рисунок.

На рисунке — Артём со своей обворажительной улыбкой.

— Кажется, Юля отдала в дар свою привязанность к Артёму, — заключает Дара голосом у меня в голове. Она смотрит на меня с хитринкой, но в одно мгновение улыбка сползает с её губ. Дара поворачивается в сторону.

И тут я слышу всхлипы.

Бабушка.

Моя бабушка плачет?

Тело начинает трясти, хотя я ещё не понимаю, что происходит. Бабушка подходит к костру, ожидая своей очереди, но рядом с ней появляется дедушка.

Дед Ваня.

Тётя Лида и дядя Миша молчаливо склоняют головы. Юля оглядывает всех, ничего не понимая.

Дед Ваня слегка приобнимает свою любимую, свою соседку, а потом с грустью оборачивается ко мне.

— Что? Нет! Бабушка!

Она снимает маску и вытирает слёзы. Наверное, считает, что такой момент нельзя прятать под чужим лицом.

— Это твой дар богам? — я указываю на дедушку, которого встретила только полгода назад, а теперь понимаю: мне придётся с ним прощаться. Я тоже срываю маску — хочу ясно видеть то, что вижу.

Бабушка мотает головой.

— Это не мой выбор, Шурочка. Время пришло.

— Верно, Сашка, — продолжает за неё дед Ваня, не убирая руки с её плеча. — Давно мне нужно было уйти. То, что я оставался здесь так долго по собственной воле, отвлекало твою бабушку. Но как узнал, что для защиты деревни нужно отдать дар богам, так и подумал: теперь это и мой долг. Пора.

Я ничего не могу сказать, только мотаю головой. Слёзы душат, ком подкатывает к горлу. А бабушка всё всхлипывает. Я знаю, что так нужно. Понимаю, что когда-то это должно было случиться. Но я же просто внучка. Просто человек, который не хочет прощаться.

И всё же.

Бабушка достаёт из кармана что-то мягкое, гладит пальцами и бросает в огонь. Фуражка. Та самая, с которой дедушка не расстаётся.

Я просто стою и смотрю, как сгорает этот дорогой её сердцу предмет. Слёзы текут по щекам, а бабушка уже читает заговор, обращённый к Матери-Земле. Я не разбираю слов — слышу только монотонное, тягучее звучание.

Через минуту вокруг начинают проступать расплывающиеся силуэты. Сначала десятки. Потом, кажется, сотни.

— Отец здесь, — произносит дедушка, глядя куда-то вдаль.

Я всматриваюсь в сторону леса и вижу лица, медленно приближающиеся к нам.

— Михайловна? А ну глянь, никак Найда рядом? Запах чую.

Все поворачиваются к тёте Лиде. Она стоит как вкопанная, а под её ногами — овчарка. Обнюхивает ноги, но тётя Лида её не видит. Только пытается всмотреться, потом поглядывает на бабушку.

Та кивает, вытирая слёзы платочком.

— Всё такая же активная.

— Найда, маленькая моя, айда к мамочке! — тётя Лида бьёт ладонями по коленям, подзывая овчарку. Но собака смотрит на неё с недоумением: «Я же здесь, почему ты на меня не смотришь?» — и начинает скулить. А тётя Лида уже пустила слезу, хоть и глупо улыбается, радуясь встрече.

Внезапно вдалеке слышится громкий свист, и Найда тут же срывается с места на звук, радостно лая.

— К Лене побежала, — говорит бабушка Лиде, всматриваясь в глубь леса.

Та кивает, вытирая слёзы.

— Вместе они, не переживай, Лидка.

Когда лай стихает, бабушка поворачивается ко мне.

— Твоя очередь, Шурочка.

Я вздрагиваю от её голоса и поспешно натягиваю маску — скорее чтобы скрыть слёзы, чем ради продолжения обряда. Достаю дневник Ярины из внутреннего кармана куртки. Потрёпанный переплёт тяжело ложится в ладонь. Кожа шершавая, углы стёртые. Внутри — чужие записи, подсказки, следы тех, кто знал больше меня. И столько Анны, сколько у нас с Дарой осталось.

Дара встаёт рядом, и я замечаю — она тоже плачет.

— Всё ещё думаешь, что сработает?

— Уверена, — отвечает она, смахивая слезу.

Я оглядываю десятки незнакомых лиц, которые уже подошли достаточно близко и застыли в молчании. Они наблюдают. Вижу пару знакомых — тех, кого встречала в деревне когда-то давно. Некоторые одеты так, что сразу ясно: они из другой эпохи. Вижу лица, которые мне снились.

Такие же ведьмы, как мы.

Они собрались здесь и тоже смотрят. Я разглядываю их, а они в ответ изучают меня с интересом. Кто-то перешёптывается, но слов не разобрать.

— Анны нет… — говорю я Даре.

— Глупая, — отвечает она, шмыгая носом. — Здесь она.

Я крепче сжимаю дневник.

Слова мы с Дарой сочинили накануне. Самые подходящие для сегодняшнего дела. Самые искренние. Она сказала: главное не в том, чтобы слова были правильными. Главное, чтобы они шли от сердца. Тогда костёр примет намерение и передаст его Ветру, а Ветер уже донесёт просьбу до всех богов. Такие нюансы Дара рассказывала мне почти каждую ночь, как только у неё появился голос. И всё это тоже было в дневнике Ярины. Теперь дневник лежит в моих руках — как плата за просьбу.

Я делаю шаг к огню и начинаю:

Огонь-батюшка, Сварог-свет,

Прими нашу просьбу, прими наш завет.

Что люди задумали — к небу неси,

Всех, у костра кто, от беды упаси.

Пусть общее дело в огне оживёт,

И ветер просьбу богам донесёт.

На последних словах я бросаю дневник в костёр.

Пламя подхватывает его сразу. Листы раскрываются, чернеют, вспыхивают один за другим. Костёр взмывает вверх так резко, что я отступаю на пару шагов, а жар ударяет в лицо даже через маску.

И я чувствую: услышали. Моя цена принята.

Дед Ваня долго и тепло смотрит на бабушку, потом переводит взгляд на меня.

— Прощай, Сашка, — говорит он тихо. Голос не дрожит, а в глазах — свет. — Горжусь, что у меня такая внучка.

Я сглатываю, слова вязнут в горле. Он отворачивается, чтобы не видеть, как я ломаюсь.

Бабушка больше не всхлипывает. Только губы дрожат, когда она произносит:

— В следующих жизнях встретимся, Ванечка.

Дедушка кивает, не вытирая слёз. Они катятся по его щекам, а он даже не пытается их спрятать.

— Встретимся, — шепчет одними губами. А потом разворачивается и идёт прямо по замёрзшему озеру. Почти как живой человек, только шаги у него слишком лёгкие: следов не остаётся, снег под ним не проминается.

По ту сторону льда, у самой кромки леса, уже ждут силуэты. Родные. Те, кто ушёл раньше. Они стоят неподвижно, и я вижу, как одна фигура отделяется от остальных, делает шаг навстречу. Дедушка ускоряется.

Замерев, я смотрю ему вслед, пока он не исчезает в темноте. Сжимаю зубы, чтобы не разреветься.

Бабушка стоит ровно, лицо спокойное, только пальцы теребят намокший платок. Она справится, как всегда.

И я справлюсь.

— Догорает, — голос дяди Миши вырывает нас из тишины.

Костёр и правда догорает, угли тлеют красным. Обряд ещё не закончен.

— Саша, ты как? — он смотрит на меня.

Я киваю. Готова.

Дядя Миша первым наклоняется к костру и выхватывает два тлеющих полена. Берёт за самые края — там, где дерево не прогорело и в руках не жжёт. Ему нужны оба: одно он оставит в начале Главной улицы, другое — в конце. Остальным достаточно по одному.

Тётя Лида подходит следом, выбирает короткое поленце, держит за холодный конец и кивает Юле. Та берёт обгоревшую ветку — тоже за неопалённый край и они уходят.

Юля только на мгновение оглядывается, зная, что я пойду следом за ней, но она свернёт раньше, в сторону Вольной. Видимо, поэтому ускоряется, не желая делить со мной тропинку.

Бабушка берёт небольшую головешку.

— Я на Заповедную, — говорит она мне. — А вы с Дарой — на Кузнечную, к кладбищу. Одно полено, в самый конец.

Я протягиваю руку и беру тлеющий кусок дерева. Жар слегка обжигает ладонь, мелкие искры сыплются на снег. Я оглядываюсь через плечо. На той стороне озера ещё стоят несколько фигур. Их очертания то проступают, то тают, будто сотканы из лунного света и утреннего тумана. Но вот представление почти закончилось, и души предков расходятся, как обычные зеваки после ярмарки — спокойно, буднично. Боги ушли и зрители разбредаются.

Бабушка провожает меня взглядом, потом поворачивается и идёт к Заповедной. Я бездумно ступаю по узкой тропинке, по следам, которые оставила Юля. Тишину разрывает только скрип снега под ногами. Сжимаю в руке тлеющее полено — оно не гаснет до конца, только время от времени вспыхивают новые искры, особенно когда я проваливаюсь в сугроб по колено. Видно, по этим тропам зимой ходят редко.

Когда я прохожу мимо поворота на Вольную, тропинка сужается, и теперь остаётся только гадать: провалюсь в снег или нащупаю ногой хоть какую-то опору. Мне чудится, что искры вспыхивают сбоку — не в моей руке и не на тропе, а в лесу, у самой опушки. Оглядываюсь. Нет, пропали.

Смотрю на Дару. Она улыбается, глядя туда же.

— Ты чего это?

— Старые друзья, — отвечает она и снова улыбается своим мыслям.

Вдалеке показывается новый сруб Катерины Петровны — из окон просачивается слабый свет. Почти пришли. Стоит свернуть на дорогу, и до кладбища рукой подать. Там и оставлю полено.

Но как только я равняюсь со срубом, замечаю: кто-то отдёргивает шторку и выглядывает на улицу. Присматриваюсь.

Петровна.

Вид, как всегда, недоброжелательный, глаза сужаются, когда она замечает меня.

— Притворись, что не видишь, — произносит Дара, сама продолжая глазеть на неё. Я послушно не сбавляю шаг и наконец выхожу к дороге. Но всё же не удерживаюсь — бросаю взгляд в сторону окна.

— Что ей нужно? — спрашиваю у Дары, замечая, что Петровна так и не сдвинулась с места.

— Разборок, видимо. Но она ничего не сделает. Дома чисто, ни одного беса не чую. А своих силёнок у неё не хватит, чтобы выяснять с тобой отношения. Вот и остаётся злобно глазеть и притворяться, что чем-то недовольна.

— Все твердили, что она любит скандалить и верещать, — произношу я, замедляя шаг. — А я ни разу этого не видела. Каждый раз думаю: сейчас начнёт кричать, обвинять — и ничего. Почему?

— Злобы в ней много, только выплеснуть её на ведьму не каждый решится. Думаешь, почему они твоей бабушке подлянки устраивали? Дохлых крыс на крыльцо кидали?

Я догадываюсь, но позволяю Даре продолжить.

— Они наверняка сами не понимают, но силу чуют и ничего не могут сказать. Пойти против ведьмы — значит пойти против природы. Вот и остаётся действовать исподтишка.

Впереди вместо привычного кладбища раскрывается заснеженное поле. Из-под снега торчат несколько крестов, и лишь одна тропинка ведёт к памятнику Гриве. Он ближе всех к дороге, и меня тянет к нему магнитом. Кажется, именно здесь нужно оставить часть обрядового кострища.

Дара, похоже, думает о том же — первой направляется к памятнику.

— Мне нужно что-то сказать? — спрашиваю, укладывая полено в снег.

— Всё уже сказали костру. Это всего лишь обозначение границ.

Я смахиваю снег с надписи: «Посвящено Еремею и Красной Гриве». И снова боковым зрением замечаю движение. Искорку.

Улыбаюсь своим мыслям.

Я знаю, кто это.

Я ждала её.

— Грива! — вскрикивает Дара и уже бежит навстречу лошади.

Сейчас Красная Грива выглядит ещё прекраснее, чем летом. На фоне ночного неба, тёмного леса вдалеке и чистого белого снега она не кажется ни чужой, ни сказочной. Она естественная часть этого пейзажа и этой необычной деревни, где каждый мечтает увидеть волшебного духа-защитника хотя бы во сне. Мне, кажется, везёт чаще других.

— И мы скучали по тебе, Грива! — Дара сияет.

Она бросается к лошади, и в её лице столько детской, безоглядной радости, что я тоже невольно улыбаюсь.

Грива переступает с ноги на ногу, мягко бьёт копытом по снегу — негромко, почти пританцовывая. Голова слегка наклоняется то к Даре, то ко мне, а огромные светящиеся глаза не кажутся жуткими. Они завораживают, как и огненная грива, струящаяся до самых копыт.

«Она скучала по тебе».

Меня пронзает воспоминание.

В первый раз, когда я увидела Гриву, Ника в моём видении сказала именно так: «Она скучала по тебе». Только сейчас я понимаю: дело было не в силе, о которой твердила бабушка. Грива ждала знакомую душу. Она узнала её, как только я появилась у камня, и явилась, напоминая, кто я есть. Теперь всё сходится в единый пазл.

Лошадь прикрывает глаза и слегка кивает, приглашая погладить — как сотни лет назад. Поэтому мне и казалось, что я уже делала так.

Потому что так и было.

Дара гладит её по блестящей красно-коричневой шерсти — призрачной, мягко мерцающей в темноте — и довольно щурится. Я подхожу следом, протягиваю руку и ощущаю тепло. Обволакивающий пальцы тёплый туман. Провожу ладонью между глаз, как если бы и вправду гладила, и Грива смело подаётся вперёд. Доверчиво. Всей своей огромной, неторопливой силой.

Слёзы сами брызгают из глаз — от радости, от ожидания, от воспоминаний. Уже не моих, но таких родных, таких правильных.

А в следующую секунду Грива и Дара одновременно поворачивают головы в сторону деревни и замирают. Я следую за их взглядами и вижу вдалеке знакомую фигуру в рогатой маске. Она стоит несколько секунд, не решаясь подойти, потом делает неуверенный шаг в нашу сторону.

И я кожей ощущаю трепет Юли перед огненной лошадью.