Некоторые люди приходят в жизнь не впервые. Если встреча повторилась, значит, между душами осталось что-то незаконченное: слово, выбор, обещание, вина или любовь. Сразу не понять, зачем дороги снова сошлись. Может, человек дан как урок, после которого боль отпустит и каждый пойдёт дальше. А может, как редкий подарок свыше — тот, кто останется рядом на всю жизнь.

Из дневника Саши

Во дворе меня ждёт странная картина: Артём чистит снег с таким деловым видом, что я на секунду останавливаюсь у калитки.

— Ты чего тут? — вырывается у меня.

Артём вздрагивает от моего голоса за спиной и оборачивается, так и не сбросив снег с лопаты.

— Снег чищу. А ты? — кивает на меня: куда, мол, делась.

— Помогала кое-кому, — отмахиваюсь я. — А тебя кто заставил?

— Так я сам вызвался. Мне не впервой твоей бабушке помогать.

Он скидывает снег с лопаты и относит её в другой угол двора. Только теперь я замечаю, что бабушкино место для костра тоже аккуратно вычищено.

— Спасибо.

Я подхожу к нему и быстро целую в щёку. Просто в знак благодарности. Ну почти просто. Щёки вспыхивают, и я очень надеюсь, что Артём спишет это на мороз.

— Голубки, — раздражённо бросает Дара и заходит в дом. Даже дверь не открывает. Просто проходит сквозь стену с видом хозяйки, которой здесь вообще никто не указ.

— Ника не приходила? — спрашиваю я. — Она мне не отвечает.

— Не видел её.

Артём садится на деревянную скамейку у костровой чаши и жестом приглашает меня присоединиться. Я устраиваюсь напротив.

Может, сейчас и правда подходящий момент, чтобы поговорить о главном? Дара, только не вмешивайся.

— Так где была? — спрашивает Артём после короткой паузы.

— Помогала тёте Рае.

Победную улыбку сдержать не выходит.

— Которая… жена дяди Толи?

— Ага.

— Но она же… Я думал, она бы не пришла. Они с Петровной вроде как подруги.

— Ну да, — протягиваю я. — Поэтому она ко мне обратилась, а не к бабушке.

Артём кивает и какое-то время разглядывает снег у своих ботинок. На лице появляется задумчивость.

А я почему-то думаю о Юле. И от этого самой становится противно.

— А ты… когда был с Юлей… Она говорила тебе что-то о том, что видит всякое?

Вопрос звучит неуверенно. Слишком неуверенно. И почему меня это всё ещё беспокоит?

Артём морщит лоб. Глаза бегают от одного угла двора к другому. Он явно не понимает, откуда вообще взялся такой вопрос.

— Не помню такого. В деревне говорили, что она нечисть видит. Но… почему ты спрашиваешь?

— Нам с ней сегодня в одном обряде участвовать. С моей бабушкой, тётей Лидой и дядей Мишей.

Артём молчит. В лице у него появляется непонимание, которое я чувствую раньше, чем он успевает что-то сказать.

— То есть ты хочешь сказать, что она… что Юля такая же, как ты?

— Не совсем. Кажется, у неё сила от Стрибога. Мы поэтому сегодня и собираемся. Бабушка говорит, что в деревне давно такого не было, чтобы ведьмы четырёх стихий сошлись вместе.

— Понял.

Он утыкается взглядом в снег. А мне хочется продолжить. Дожать.

— Артём?

— М?

— У тебя остались к ней чувства?

Он начинает часто моргать. Кажется, его внутренний компьютер перезагружается от таких вопросов. Система не выдерживает, а у меня из-за его молчания сердце подскакивает к горлу.

— С чего такие вопросы, Саш? — тихо спрашивает он.

Я молчу. Жду. Пытаюсь прочесть ответ без слов.

— Нет, — наконец выдыхает Артём. — Сейчас — нет. Но тогда… да, она мне нравилась. Сильно. Мы много общались, мне было с ней легко, интересно.

Он опускает глаза на ботинки и поправляет шнурки, будто пытается показать, что сказанное его не беспокоит, хотя моя эмпатия подсказывает, что это не так.

— А потом она начала странно себя вести. При посторонних хватала меня за руку, рассказывала всем, какие мы. Не про нас рассказывала — про картинку. Про то, как это должно выглядеть со стороны. Мне стало неуютно рядом с ней. И всё быстро прошло.

— То есть она пыталась создать видимость идеальной пары?

— Наверное, — пожимает плечами Артём.

— Получается, это у неё остались к тебе чувства.

— Этого я не могу знать. Мы почти не общались после того, как она уехала. Только через Максима изредка. Я не лезу в её дела.

— Но она своим поведением и намёками пытается убедить меня в обратном. Когда она рядом, я постоянно чувствую себя глупой дурой, которая ведётся на твои признания.

На последних словах голос у меня ломается. Я сама слышу в нём уже не злость, а обиду — ту, которую вообще не собиралась показывать. Воздуха становится мало, и я понимаю, что ещё немного — и меня понесёт дальше. Про Юлю. Про себя. Про все эти дурацкие сомнения, которые я таскаю за собой с её появления.

Артём вскакивает со скамейки так резко, что я не успеваю моргнуть, и притягивает меня к себе. Не даёт договорить. Не даёт сорваться окончательно. Просто сжимает в объятиях, крепко, почти испуганно.

— Ты чего, Саш? — говорит он мне в волосы. — Ты ведь чувствуешь. Ты сама всё знаешь. Я люблю тебя.

От этих слов по всему телу бегут мурашки. Он такого раньше не говорил. Да, я знала. Чувствовала. Но не слышала.

Мы чуть отстраняемся. Я смотрю в его карие глаза, а он не прячется. Не закрывается. Позволяет мне. Знает, что я всё прочту без слов.

И я читаю.

Если раньше я чувствовала в нём тяжёлую тоску по отцу, то теперь на её месте светится любовь. Она греет, как маленькая батарейка: заряжает, держит на плаву, вытесняет из него всё тёмное.

Только теперь я понимаю, как много значу для него. И как мало на самом деле стоят чужие игры, намёки и попытки заставить меня сомневаться.

— Я тоже люблю тебя, — наконец признаюсь я. — И вообще… Мне кажется, что мы были знакомы всегда. Это глупо, конечно, так думать, я знаю.

Я мотаю головой и краснею, но Артём берёт меня за подбородок и мягко приподнимает моё лицо, не давая спрятаться.

— А я знаю, что мы и раньше были знакомы. Ну знаешь…

Он наигранно пожимает плечами и на секунду мечтательно смотрит куда-то вдаль.

— В прошлых жизнях. Или вроде того.

А потом улыбается и накрывает мои губы своими, не давая мне возразить. Поцелуй получается нежным и медленным. От него всё вокруг становится тише: и двор, и холод, и мои собственные мысли.

А потом за нашими спинами скрипит калитка.

Артём отстраняется первым, но не отпускает меня сразу. Я всё ещё чувствую его ладони на своей спине, когда поворачиваю голову на звук.

В проёме калитки появляется маска.

Жуткая белая козья морда с красными рожками.

— Бу! Испугались? Ах-ха-ха!

Звонкий голос Ники не спутать даже под страшной маской. Вид у неё, конечно, странный: шуба на несколько размеров больше — скорее всего, мамина. Поверх неё на плечах — красный платок с узорами. Выглядит почти смешно, но я ловлю себя на мысли, что в темноте такой наряд напугал бы сильнее любого хэллоуинского костюма.

— Ну что, идём на колядки? — Ника снимает маску и оглядывает нас. — Вы ещё не готовы?

— Так вроде ещё даже не стемнело, — возражаю я. — Бабушка принесёт маски только к темноте, перед тем как идти.

— А, точно! — Ника бьёт себя ладонью по лбу. — Значит, колядовать идём втроём.

— Втроём? — хором переспрашиваем мы с Артёмом.

— Ну да! Я, Артём и Костя.

Вид у Ники такой довольный, она явно ждёт, что кто-нибудь спросит про Костю. Но Артём вместо этого поправляет:

— Вчетвером пойдём.

Ника недоумённо смотрит то на него, то на меня.

— Марк тоже идёт, — объясняет Артём. — И, возможно, ещё Максима прихватим. Если захочет.

Ника одобрительно кивает.

— Отлично! Эти двое мне нравятся, будет весело. Надеюсь, вам с вашим ковеном, — она тычет в меня пальцем, — тоже.

* * *

На бабушкиной кухне, за чашками чая, я рассказываю друзьям обо всём, что произошло утром. Нику тоже очень удивляет, что Рая пришла ко мне за помощью.

— Видно, дело было совсем плохо, раз она решилась на такое, — заключает Ника.

Я киваю, но пересказывать свои видения не хочу. Слишком мерзко вспоминать, каким в них был муж Раи. Так что я просто надеюсь, что потом мне это не приснится.

Дара снова оборачивается кошкой и занимает подоконник. Так её видят все — и мы, и редкие прохожие за окном. Она только моргает, щурится на нас по очереди и время от времени с подозрением изучает собственный хвост. Тот живёт своей жизнью и самой Даре до сих пор кажется непривычной деталью.

— Саш, а можно… — Ника смотрит на Дару, но обращается ко мне. — Можно увидеть Дару в её настоящем облике?

Я поворачиваюсь к Даре. Её кошачий кивок видят все.

За куклой приходится идти в прихожую. Я возвращаюсь уже с ней в руках, развязываю платок и кладу на стол.

— Что происходит? — Артём настораживается, не понимая, что я делаю. — Ника, ты видишь Дару?

— И ты тоже можешь, — отвечает Дара уже в своём привычном облике.

Артём открывает и закрывает рот, как рыба, такого эффекта он точно не ожидал. Да, сквозь Дару проходит свет фонарей за окном, но в остальном она выглядит настоящей. Живой. И жутко довольной произведённым впечатлением.

— Давно не виделись, — улыбается она Артёму и закидывает ногу на ногу.

— Точно, — подтверждает он. — С прошлого лета.

— Ага. Только тогда ты сбежал, испугавшись, как девчонка.

— Любой бы испугался твоего дикого оскала в лесных потёмках.

— Но потом ты не мог меня забыть и рисовал ночами. — Дара театрально закидывает голову, касаясь лба тыльной стороной руки.

— Ну, сейчас ты не такая жуткая, — заключает Артём, отпивая чай и косясь на неё.

Меня их перепалка забавляет, но Ника, кажется, вообще не может решить, на кого смотреть. Сидит с открытым ртом и поворачивается то к Артёму, то к Даре.

— А может, вы теперь расскажете, что делали на Ивана Купалу, пока мы вас искали? — спрашивает она у них обоих, а потом смотрит на меня, ожидая реакции.

А я не знаю, как реагировать. Артём тогда постоянно уходил от этой темы. Его что-то беспокоило. Дара тогда вообще не могла говорить, так что я просто опускаю глаза и отпиваю остывший чай.

Артём и Дара сверлят друг друга взглядами. Он явно взвешивает все «за» и «против», а она ждёт, когда он заговорит первым. Но так и не дождавшись, начинает сама:

— Большую часть времени я просто следила за ним, чтобы поймать момент, когда он будет один. И вот когда все ушли на праздник, я с ним заговорила.

— И до чёртиков напугала, — заканчивает за неё Артём.

— Точно. Визжал громче сирены.

— Не было такого! Что за чушь?

— Так что дальше? — вклинивается Ника. — Как вы у дома Петровны оказались?

Артём подливает себе чай, делает глоток и отвечает:

— Дара своей бесконечной болтовнёй уговорила меня. Сказала, что они с Сашей не просто так встретились. Что были связаны давным-давно. И в качестве доказательства предложила мне раздеть Сашу.

— Что?! — одновременно вскрикиваем мы с Никой.

— Ну и фразы ты выбираешь, Артёмка, — спокойно замечает Дара. — Я выразилась не так.

— Не помню, как именно ты выразилась, но по твоим словам я должен был придумать способ увидеть Сашино родимое пятно.

— Ах! — выдыхает Ника. — А ведь мы и увидели тогда! Перед тем как пойти за Дарой в лес!

— Видели, но это не доказательство их связи, — возражает Артём.

— Ещё какое доказательство! — вспыхивает Дара. — У моей мамы было такое же!

Она произносит это слишком звонко. Слишком резко. И сама сразу понимает. Артём опускает глаза в кружку. Ника вертит головой, пытаясь сообразить, что сказать и кто теперь должен заговорить. Дара поджимает губы — видимо, уже жалеет о своих словах.

— Анна не просто бывшая хозяйка Дары, — тихо объясняю я, скорее для Ники. — Она её мама.

Артём, судя по всему, знал об этом ещё со дня Ивана Купалы. Знал о связи наших душ всё это время. И поэтому согласился помочь Даре. Той Даре, которая неизвестно что наговорила ему, чтобы привести сначала его к дому Катерины Петровны и Матвея, а потом и меня. Чтобы свершить свой суд с помощью силы Сварога.

А может, сам Сварог привёл Дару на этот путь. Кто знает.

— Подождите, я не понимаю, — Ника смотрит на меня, потом на Дару и Артёма. — Каким образом ваши души связаны?

— Прошлыми жизнями.

Произносить это оказывается куда легче, чем я думала. Я даже сама удивляюсь, насколько спокойно звучит мой голос.

Ника молчит, Дара тоже. А я почему-то сразу нахожу глазами Артёма.

Он сидит напротив и смотрит на меня без улыбки. Без насмешки. Совсем недавно он говорил о прошлых жизнях так легко, почти играючи: «или вроде того». А теперь мы оба понимаем, что это может быть вовсе не красивая сказка и не случайная фраза. Может, мы правда уже знали друг друга. Когда-то. В другой жизни.

Разговор обрывается сам собой, потому что все слышат, как в сенях скрипит половица, а потом раздаются шаги — бабушкины я узнаю сразу, но рядом с ними слышатся ещё одни, более тяжёлые. Дара выпрямляется на подоконнике, Артём ставит кружку на стол, а Ника так и остаётся с приоткрытым ртом, не успев задать следующий вопрос. Дверь открывается, впуская морозный воздух, и мы переглядываемся.

Пора.