Иногда дар кажется наградой только со стороны. Люди думают, что видеть скрытое — значит знать больше других и меньше бояться. На самом деле чаще выходит наоборот: видишь больше, понимаешь меньше и всё равно должна сделать шаг навстречу.

Не каждый дух приходит пугать. Иногда он ждёт, пока его заметят. Иногда просит совсем немного — передать слова тем, кто его уже не услышит. Самое трудное в таком даре — не испугаться чужой боли и не отвернуться, когда понимаешь, что помочь можешь только ты.

Из дневника Саши

Юля медленно снимает маску, и на несколько секунд мне кажется, что вместе с ней с её лица исчезает всё привычное: колючесть, высокомерие, вечная готовность сказать что-нибудь обидное первой. Она стоит на снегу совсем тихо, с широко раскрытыми глазами, в которых отражается огненная грива. Юля даже моргать забывает. Смотрит на Гриву так, как смотрят на чудо, в которое очень хотелось верить, но слишком страшно было признаться.

— Так это правда, — шепчет она ни к кому не обращаясь.

Грива переступает с ноги на ногу, и снег под её копытами на мгновение вспыхивает алым светом. От неё тянет теплом — мягким, живым, почти солнечным, хотя вокруг ночь, мороз и пустая дорога у кладбища.

— Она не против, — с удивительной добротой в голосе говорит Дара. — Хочешь — погладь.

Юля открывает рот, потом закрывает. Видимо, не ожидав такого предложения.

— Ты уверена? — тихо спрашивает она, но уже делает осторожный шаг вперёд и протягивает руку — почти так же, как я несколько минут назад.

И Грива правда не против. Она сама подаётся навстречу, понимая: Юля не причинит ей вреда. Юля касается тёплого мерцающего воздуха у её морды, замирает, потом убирает руку и вопросительно смотрит на Дару.

— Новая ведьма в деревне — новая сила, — объясняет Дара. — Грива это признаёт.

— То есть… меня? Грива признаёт меня?

— Ну конечно. Ты же ведьма. — Дара произносит это с таким видом, с каким объясняют совсем очевидные вещи, а Юля смотрит на неё растерянно, как ребёнок, который только что услышал правду о себе, но ещё не знает, что с ней делать.

Кого-то мне это напоминает.

И вдруг я думаю: может, Юля всё это время искала именно признания. Ей так хотелось доказать всем и самой себе, что она не такая, как мать, отец и брат. За ними тянулись тени, питались их злобой и завистью, а уважение деревни исчезало вместе с каждым новым слухом. Юля могла задирать нос и говорить колкости, но, наверное, больше всего боялась оказаться такой же.

А теперь Грива не отворачивается от неё. Признаёт.

Юля — ведьма. За ней всегда стояла Сила Ветра, которая защищала её даже тогда, когда она сама этого не понимала.

Она всё ещё держит руку в воздухе. Боится убрать, но и снова погладить не решается. И впервые я вижу в ней не врага, а растерянную девочку, которая наконец получила доказательство: она не обязана повторять чужую судьбу.

— А куда она потом? Грива? — спрашивает Юля у Дары, когда мы направляемся обратно в деревню, попрощавшись с лошадью. — Она где-то… живёт?

Дара цокает языком — с видом учительницы, которой задали глупый вопрос. Но ей это, конечно, нравится.

— Грива — дух. Она может быть и везде, и нигде. Может прийти к тому, кто в ней нуждается, и всегда знает, где опасность, а где знакомые души. Для нас она является в виде лошади, потому что такой мы с Анной… то есть с Сашей, знаем её.

— Но ты тоже дух? Ты тоже и везде, и нигде?

Дара оглядывает Юлю с головы до ног. Я едва сдерживаю смех.

— Я другой дух, Юленька. Я к кукле привязана.

— Ладно, можешь и так меня звать, — вздыхает Юля, потирая переносицу.

— А что, тебя как-то по-другому зовут? — интересуется Дара.

— Юлиана. Меня зовут Юлиана.

— О, красиво. Юлиаааана, — она специально растягивает гласные. — А тебя правда кто-то так зовёт?

— В деревне — нет, — отвечает Юлиана, склонив голову.

Молчание затягивается. Каждая думает о своём, и я всё-таки решаюсь спросить:

— А как ты поняла, что Стрибог — твой покровитель?

Юлиана поднимает на меня глаза всего на секунду.

— Я и не поняла. Твоя бабушка сказала. Я просто ходила на поляну в конце Вольной. Там ветер сильнее всего, и он мне голову очищал. Я не знала, что это Стрибог помогал.

— Это та поляна, где летом жёлтые лилии растут?

— Она. А ты как поняла? Что ты со Сварогом?

Я вспоминаю прошлое лето. Гриву. Тёмную Дару. Первые странности в школе. Всё складывалось постепенно — кусочек за кусочком.

— Просто ощущала всякое, — отвечаю я. — Но по-настоящему мне это показала Дара.

— Дара тоже служит Сварогу? — в голосе Юлианы звучит удивление.

— Моя хозяйка, Анна, служила ему, когда была жива, — отвечает Дара.

Юлиана хмурится, но кивает. Показывает, что поняла, хотя я не уверена, что такое вообще можно понять сразу.

Когда мы подходим к знакомому срубу, Юлиана сворачивает к узкой, расчищенной тропе. Её мать, конечно, тут же выглядывает в окно и отдёргивает шторку, точно всё это время ждала.

— Эм… увидимся, — говорит Юлиана, обернувшись у калитки.

— Увидимся, — отвечаем мы с Дарой хором и идём дальше по пустой Кузнечной.

Кажется, все уже разошлись по домам. На улице стоит тихое, умиротворяющее безмолвие.

— Думаешь, больше не будет никаких игр с её стороны? — спрашиваю у Дары, запрокинув голову к звёздам.

— В целом она добрая девочка. Пожила бы ты в такой семье с нечистью пару лет — тоже натворила бы делов. А после встречи с Гривой кто угодно будет думать о ней, а не о земных глупостях.

— Ха-ха, точно.

Я вспоминаю, как Грива летом вывела меня ночью из леса. Тогда я даже про искалеченные ступни почти забыла.

Когда мы заходим во двор бабушкиного дома, на меня сразу накатывает гнетущая тишина.

Пусто.

Раньше я даже не понимала, насколько дедушкино присутствие за забором наполняло это место. Дом будто стоял под защитным куполом. А теперь купол исчез.

Стоит войти внутрь, и я всем телом ощущаю: нужно было поторопиться. Ещё не успев увидеть бабушку, я уже понимаю — она в печали.

— Бабуль? — тихонько зову я, входя на кухню.

Бабушка сидит за столом и вытирает слёзы платочком, уже заметно промокшим. Она пытается улыбнуться привычно, но глаза остаются грустными и влажными.

Дара садится напротив неё. Я молча ставлю чайник на плиту, потом разливаю чай по чашкам. Одну ставлю перед Дарой. Она хоть и не пьёт, но мне кажется, чашка ей не помешает. Так она тоже становится частью этого разговора. Частью семьи.

— Спасибо, Шурочка, — бабушка пододвигает к себе горячий чай и кладёт ложку сахара.

Я вместо сахара беру песочное печенье, посыпанное сахарной пудрой.

— Не слишком ценный дар, бабушка? — спрашиваю я.

Мне всё ещё кажется, что богам можно было отдать какую-нибудь безделушку. Что-то важное, но не настолько.

— Ценный, Шурочка. Настолько ценный, что сработал бы и без вас с Юлей.

Она кивает собственным словам и тяжело вздыхает.

— Но если бы не сегодня, то в другой день. Дедушка твой давно об этом думал. Особенно когда узнал, что ты такая же сильная, как я. Вот и решил, что время пришло. Что с тобой я не пропаду.

У меня снова встаёт ком в горле. Даже чай не получается проглотить. К печенью я теперь тоже не притрагиваюсь.

И мы молчим. Каждая о своём. Но вдруг Дара тихо-тихо начинает напевать под нос незнакомый мне мотив:

— Ты уходишь за реку, за дальний лес,

Где кончаются тропы и встают с небес…

Она раскачивается в такт собственному пению. Голос у неё удивительно мелодичный — тягучий, мягкий, совсем не похожий на обычную насмешливую Дару. Бабушка подхватывает, и я рада, что не знаю слов, иначе обязательно испортила бы их своим неумелым голосом.

— А мы здесь останемся — помнить, ждать.

Как трава под снегом — весну встречать.

Как зерно в земле — к теплу пробиваться,

Как по капле росы — по тебе собираться.

За столом снова воцаряется тишина. Только тикают часы да ветер воет за окном. Никто не хочет нарушать это молчание. Бабушка встаёт, собирает пустые чашки и идёт к раковине. Она стоит к нам спиной и, не оборачиваясь, говорит:

— Пора отдыхать, девочки. Утро вечера мудренее. Завтра будет легче.

Умывшись и натянув свою старенькую любимую пижаму, я наконец ныряю в прохладную кровать.

— Дара?

— М? — она садится на край кровати, как обычно, чтобы охранять мой сон.

— Что теперь будет? После обряда?

Я заворачиваюсь в одеяло ещё плотнее и по привычке закрываю уши. С детства боюсь, что туда заползут насекомые. Дара улыбается моим глупым мыслям.

— Очищение. А после него изменения могут быть и маленькие, и большие. У кого-то в деревне жизнь наладится, а кого-то боги могут наказать.

— Наказать? Как?

— Да кто ж знает. Мало ли кто грешил: воровал, завидовал, тёмной магией занимался, порчу наводил. Всякое может быть, и всякому ответ придёт по заслугам.

— А нам? Тем, кто был на обряде, тоже?

— Конечно, — улыбается Дара. — Мы ведь это ради добра делали. Значит, и добром боги ответят.

Мне вдруг становится жарко под одеялом, хотя комната всё ещё прохладная. Я убираю край пониже, до пояса, и прислушиваюсь к тишине. В голове всего один вопрос, — тот, который я долгое время отодвигала подальше.

— И ещё кое-что… — я несколько секунд подбираю слова.

Дара, конечно, понимает, о чём я думаю. Но не торопит. Даёт мне возможность спросить самой.

— Почему ты скрывала от меня с самого начала? О том, кем я была в прошлой жизни? С тобой?

Дара улыбается и теребит край сарафана.

— Я не хотела быть с тобой мамой и дочкой. Я хотела подружиться. По-настоящему. Успеть сделать это до того, как ты всё узнаешь или поймёшь.

— А мой браслет?

Она хмурится.

— В нашу первую встречу ты попросила меня повязать браслет на куклу, чтобы связать нас. Но мы и так были связаны. Зачем ты это сделала?

Дара улыбается во все тридцать два.

— Я просто хотела тебя проверить. Понять, насколько ты готова ко мне привязаться. Хотела убедиться, что не ошиблась в тебе.

— И как? Получилось?

— Ну ещё бы, — смеётся она.

Утро вечера и правда мудренее. Как бы грустно ни было вчера, сегодня солнце за окном светит совсем не по-зимнему. Лучи пробиваются сквозь занавески и добираются до моих сонных глаз. А если за окном уже так ярко, значит, утро давно не раннее.

— Шурочка, ты встала? — бабушкин голос доносится с кухни, потом превращается в монотонный гул, переплетаясь с другим — мелодичным.

Вхожу и вижу интересную картину: Дара снова сидит за столом, смеётся, перед ней чашка чая, а бабушка накрывает завтрак. Я занимаю своё место и наблюдаю за ними, пока передо мной не появляется целая тарелка жареных яиц с овощами.

— Это что, мамино влияние? — киваю на аппетитную тарелку.

— Тю! Скажешь тоже! Думаешь, мама твоя сама рецепты придумала? Это я научила!

— А почему тогда раньше ты меня пирожками кормила по утрам?

— Вырастешь, будут у тебя свои внуки — тогда и поймёшь! — бабушка тоже садится за стол. — Своих внуков ой как хочется побаловать. А чего мама не знает, ей и не повредит.

Бабушка подмигивает сначала мне, потом Даре. Я усмехаюсь и тоже принимаюсь за завтрак.

Тёплая вода течёт по пальцам, губка скользит по тарелкам, и в этом монотонном движении есть что-то успокаивающее. Внутри разливается сладкая нега — не от лени, а от тихой радости. Всё позади. Солнце светит ярко. Близкие рядом. Дара сидит на подоконнике и разглядывает прохожих. Тишину нарушает только звон посуды да лёгкое потрескивание печи.

Медленный поток мыслей прерывает калитка: хлопает так звонко, что я вздрагиваю, а следом по дорожке уже торопливо хрустит снег. Кто-то приближается к двери и заходит без стука — значит, свои.

И прежде чем я успеваю сполоснуть последнюю ложку, в нос ударяет запах кокоса.

— А ты почему ещё в пижаме?! — Ника врывается на кухню, даже не поздоровавшись. — Доброе утро, Вера Михайловна! — спохватывается она, кинув взгляд в сторону зала, где отдыхает бабушка.

— А в чём я должна быть? — не понимаю я.

— Так я же тебе кучу сообщений отправила! Мы в кино идём! Артём сказал, что пойдёт, если пойдёшь ты, я сказала, что ты пойдёшь. Собирайся скорее!

Я вытираю руки о полотенце и, ещё не до конца соображая, бреду в комнату переодеваться.

— Да быстрее ты, ну! — снова командует Ника.

Когда мы выходим на Главную, я уже тяжело дышу. Ника идёт так быстро, что я еле за ней успеваю.

— А что за кино? — спрашиваю я.

— Да не знаю, какое-то семейное, — отвечает она.

— То есть ты даже не знаешь, что за фильм, но тащишь меня как на премьеру? А-а-а…

До меня начинает доходить. Точнее, Дара мысленно подсказывает то, о чём на самом деле думает Ника, а сама улыбается и время от времени посмеивается над Никиной спешкой.

— Что значит «а-а-а»? — Ника отворачивается, пытаясь спрятать от меня свои мысли.

— Да так, — дразню я.

Ника тяжело вздыхает.

— Артём уже, наверное, там. Он Марка привёл пораньше. Да и много кто ещё подтянется.

— Насколько много?

— Точно не знаю, придём — увидим. На кинопоказы в Доме творчества обычно много народу приходит.

— И Костя тоже?

Ника смешно морщит нос и шумно вдыхает, но не отвечает.

Народу и правда много. Тот же зрительный зал, где был новогодний концерт, только теперь проектор светит на белый холст вместо привычных тяжёлых штор на сцене.

Мы сдаём куртки в гардероб, и Ника хватает меня за руку, тащит в самый конец рядов.

— Эй, я думала, ты не любишь сидеть позади всех, — удивляюсь я.

— Тш-ш-ш, — шипит она.

Я вздыхаю и закатываю глаза.

— Ваши с Артёмом места вон там, — Ника указывает на предпоследний ряд сбоку.

Я сажусь, а она устраивается чуть правее и впереди, даже не поворачиваясь ко мне. Люди заходят, занимают места. Я вижу много знакомых лиц. Кто-то проходит мимо, кивает в знак приветствия — я отвечаю тем же. Появляется Марьяна, которая играла в спектакле про Гриву, сразу замечает меня и весело машет. Я машу в ответ, и внутри разливается тепло от мысли, что меня здесь знают и принимают. Её мама, Лариса, тоже находит меня взглядом, когда устраивается в середине зала вслед за дочерью.

Рая, которой я помогала с изгнанием нечисти из дома, садится в мой ряд. Я чуть отодвигаюсь, чтобы она прошла ближе к середине. Она тепло улыбается, наклоняется ко мне и шепчет:

— Всё получилось, Саша. Спасибо тебе. От меня не убудет.

Я даже не знаю, что сказать. Просто киваю — и ей этого достаточно.

— Сильная ведьма всегда радуется победам, — голос Дары доносится прямо над ухом, хотя её не видно. Я вздрагиваю от неожиданности.

— Извини, — тут же шепчет она уже в моей голове.

Наконец в зале появляются Артём с Марком. Я поднимаю руку, машу. Марк сразу указывает на меня пальцем, и они направляются к нашему ряду. Я встаю, пропускаю их на места, а сама сажусь с краю. Уже привыкла к этому месту и хочу следить за Никой впереди.

— Привет, — тихо говорит Артём, устраиваясь рядом. Он берёт мою руку и целует в запястье. В ответ я только улыбаюсь — тепло разливается под рёбрами. Прижимаюсь к его плечу, на секунду закрываю глаза, и мы замираем в ожидании кино.

— Нет-нет-нет! Только не сюда! — стонет Ника.

В зал заходит её отец и весело машет нам рукой. Ника тут же загораживает соседнее сиденье.

— Пап! Найди другое место, оно занято!

— Ты что, отца стесняешься? — смеётся он и кивает в нашу сторону, попутно здороваясь ещё с половиной ряда.

— Здравствуйте, дядь Вова, — Артём приветливо кивает и протягивает ладонь для рукопожатия.

— Кому это ты место припасла, Ник? — снова подкалывает её отец, протискиваясь по ряду на свободное место поближе к Рае. За ним тянется шлейф дорогого парфюма. Рая в присутствии Никиного отца заметно оживает. Ещё бы — приятно, когда компанию составляет хорошо одетый и приятно пахнущий мужчина.

Спина Ники резко выпрямляется. Она чуть ли не подскакивает и машет кому-то. Я приподнимаюсь, чтобы рассмотреть, хотя уже догадываюсь, кто это.

Костя.

Милый парень в толстовке, заметив Нику, стеснительно улыбается и неторопливо идёт к ней, засунув руки в карманы. Ника поправляет волосы, стараясь выглядеть спокойной и уверенной, но даже обычный человек заметит: она натянута, как струна.

— Всем привет, — фильм уже начался, поэтому Костя здоровается вполголоса, оглядывая нас. Он садится на своё место и тут же что-то шепчет Нике на ухо. Та прыскает со смеху.

Мы с Артёмом переглядываемся.

Кажется, картина впереди нас окажется интереснее фильма.

Проходит минут десять. Я даже, наверное, задремала. Фильм не самый захватывающий: лежу на плече у Артёма, он поглаживает мне руку, а впереди слышатся тихий шёпот и смех. Кто-то пару раз даже делает замечание Косте и Нике.

Но блаженному отдыху не суждено продолжиться.

Сначала меня накрывает тревога. Пытаюсь понять, в чём дело, и сразу понимаю: Дара посылает сигнал. Сердце начинает колотиться, а в полутьме краем глаза я замечаю движение.

И стук.

Трость.

Сначала вижу её. Потом старомодные ботинки. Поднимаю взгляд выше: борода, фуражка, голубые глаза. Незнакомый мужчина стоит и смотрит на меня, опустив обе ладони на набалдашник трости.

Оглядываю друзей — никто и глазом в его сторону не ведёт.

Значит, снова вижу только я.

— В чём дело? — Артём замечает мой испуг.

Я мотаю головой: ничего. Стараюсь сделать вид, что всё хорошо. Но этому мужчине явно что-то нужно.

— Меня Елисей зовут, — начинает он. — Ты знаешь мою семью? Вчера у озера я видел, ты говорила с Юлианой. — Незнакомец указывает тростью куда-то в первые ряды.

Я киваю. Артём всё ещё наблюдает за моим лицом, не вмешивается, только крепче сжимает мою руку.

— Вы дружите? — снова спрашивает Елисей.

Я отрицательно мотаю головой. Он поджимает губы.

— Передашь им весточку от меня?

Я теряюсь. Конечно, передам, но… сейчас?

Киваю.

— Я должен поговорить с ними, — его голос становится мягче, но я чувствую: это важно и для него, и для его семьи.

— Что мне им сказать? — спрашиваю шёпотом.

Костя и Ника поворачиваются назад, переглядываются — я говорю со стеной.

— Просто позови их. Поговорим наедине.

У меня внутри всё обрывается.

Но я встаю — на ватных, почти не слушающихся ногах. Подойти при половине деревни к тем, кто обвинял меня в поджоге, страшнее, чем разговаривать с духом.

Артём нехотя отпускает мою руку, но я чувствую: он готов в любой момент пойти следом. Но пока только остаётся на месте и наблюдает.

Ещё несколько человек поворачивают головы в мою сторону. Как назло, Юлиана с матерью сидят в первом ряду, прямо посередине, и эту картину увидит весь зал.

Дара, забери мои нервы. Насовсем. Иначе я упаду прямо здесь.

А что, если Петровна скажет, что я чокнулась, и отвернётся? Нет, хотя бы Юлиана должна отреагировать нормально. Мы ведь вроде… хорошо пообщались.

Дара молча и медленно забирает моё волнение. Сердце перестаёт выскакивать из груди, но тревога остаётся — полностью её не убрать.

Ещё пара рядов — и я у сцены. Весь зал с интересом глазеет на меня. Если бы там сидел кто угодно другой, внимания было бы меньше. Но там Петровна с Юлианой, так что все понимают: дело пахнет жареным.

Юлиана первой замечает меня и заметно напрягается. Я наклоняюсь к ней, и Катерина Петровна тоже поднимает брови.

— Нужно выйти поговорить. Нам втроём, — я смотрю на Петровну.

Она поджимает губы, переводит взгляд на дочь.

— Это насчёт… — Я оборачиваюсь туда, где стоит незнакомец.

— Елисея и его брата Захара, — уточняет он.

Я повторяю его слова.

Петровна прикрывает рот рукой, сдерживая изумление. Юлиана уже тянет её за рукав. Пара мужчин рядом начинают перешёптываться, передают мои слова дальше. С задних рядов люди наклоняются вперёд, пытаясь расслышать, о чём речь. Про фильм забыли почти все.

Я стараюсь как можно быстрее выйти из зала, забираю в гардеробе куртку и вылетаю на улицу.

Елисей ожидает чуть дальше, у одинокого дерева.

Я вдыхаю морозный воздух и чувствую, как он заполняет лёгкие. Потом шагаю к нему.

Исполнять свой долг.

Странно, но сейчас, с колотящимся сердцем и потеющими ладонями, я благодарна за свой дар. Пугающий, неудобный, но удивительный. Это не наказание. Это моя сила. Иначе зачем она мне?