Боги щедры, да и плату требуют. Бывает находит на деревню морок: скотина без причины сохнет, хлеб на корню гниёт, а младенцы бездыханными родятся. Али чужая злоба из леса выползает, аки стылый туман, людей душит, вздохнуть не даёт. Тогда приходит час расплаты.

Не всякая жертва — кровь. Кровь — последнее, когда иного выхода уж нет. Чаще надобно отказаться от того, что сердцу милее всего.

Одна ведунья голос отдала — три года молчала, зато мор от деревни отвела. Другая зрением пожертвовала — ослепла, но прозрела там, где прежде не видела, и врага углядела. Третья от любви своей отреклась, самой чистой и светлой. Имя милого в огонь бросила, иных спасая.

Ибо есть у огня свойство особое: принять то, от чего сердце болит сильнее всего. Принять, переплавить и силой обернуть. Но лишь когда сама веруешь, что иного пути нет.

Когда придёт твой черёд, не моги торговаться. Боги торга не жалуют. Выбери, что отдать готова, и расстанься с тем без жалости.

Из тетради Ярины

Я уже не понимаю, где заканчивается моя жизнь и начинается её. Глаза открываются, но они не мои — я смотрю на мир из чужого тела, чувствую тяжесть чужого дыхания, слышу мысли, не рождённые в моей голове. И всё же это моё. Было моим.

Вокруг сумерки, но не те, что приходят после заката, — иные: густые, синие, с отблеском далёкого костра. Я стою на главной дороге, ведущей в деревню, под ногами — утоптанный снег, а рядом — люди. Сёстры. Их лица в полутьме словно вырезаны из старого дерева: строгие, сосредоточенные, но в глазах каждой теплится огонь. Тот, ради которого мы здесь.

Впереди, в начале дороги, уже сложен костёр. Поленья уложены крест-накрест, меж ними торчат пучки сухой полыни, вереска, прошлогодних колосьев. Я подхожу ближе — воздух густеет, словно земля прислушивается.

— Пора, — говорит одна из них, та, что стоит ближе всех к огню. Голос у неё глухой, как из-под воды.

Она первой берёт факел, опускает в костёр. Огонь взметается без промедления, охватывает сухие ветки, лижет поленья, и в его свете наши тени вытягиваются, тянутся к домами, к полю, к самому лесу.

— Велес, покровитель скота и леса, — шепчет она, и голос стелется по снегу, точно ветер. — Прими нашу силу. Охраняй границы, где зверь бродит и человек за советом приходит.

Она отступает в сторону, оставаясь у костра. Её дело — ждать здесь, на главной улице, что получит защиту всех богов сразу.

Вперёд выходит молодая женщина с длинными светлыми волосами — они мерцают в свете костра, как льняные нити. Она берёт полено, и руки её не дрожат.

— Стрибог, — произносит она голосом звонким, как первый лёд под ногой. — Храни Вольную улицу, где люди к ветру лицом стоят. Дай им свободы, сколько нужно, и защиты, сколько просят.

Она уходит в темноту, и её светлые волосы долго мелькают между избами, пока не растворяются в ночи.

К костру подходит другая — та, чьё лицо кажется мне смутно знакомым, хотя я вижу её впервые. В её чертах угадывается что-то родное, то, что будет повторяться в поколениях, переходить от матери к дочери, пока не дойдёт до тех, кого я ещё не знаю, но кто уже есть где-то в глубине времени.

— Мать-Земля, — говорит она, беря своё полено. — Защити заповедную улицу, где корни дома держатся. Пусть земля будет мягкой для сеющих, щедрой для жнущих, вечной для помнящих.

Она уходит. Я смотрю ей вслед, пытаясь уловить в её походке, в повороте головы то, что кажется мне таким близким. Но видение ускользает, тает, как утренний туман.

Следующая выступает вперёд — с тёмными, почти чёрными волосами, заплетёнными в тугую косу. В руках она держит полено, выхваченное прямо из середины костра, не боясь жара. Пламя лижет её пальцы, но она не морщится.

— Духи воды, речные, омутные, тихие, — говорит она, глядя туда, где за домами темнеет река. — Примите нашу силу, храните тех, кто у воды живёт, кто к вам за советом приходит. От сглаза, от порчи, от лихой беды.

Полено в её руках тлеет красным. Она уходит, не оборачиваясь.

Я остаюсь у костра одна. В его глубине догорают последние ветки. Теперь моя очередь. Моё полено — самое тяжёлое, пропитанное смолой, с узлом, похожим на застывший язык пламени. Вынимаю его из углей, жар обжигает ладони, но я не выпускаю.

— Сварог, — говорю я, и голос звучит ровно, без дрожи. — Огня покровитель, кузнец судеб. Защити Кузнечную улицу. Дай силу тем, кто её достоин, и огонь — чтобы не погас.

Полено тяжело лежит в руке, но я несу его легко. Моя улица — Кузнечная, та, где я выросла, где когда-то ходила босиком по росе, где теперь стоят чужие дома и живут чужие люди. Я иду вдоль заборов, шаги отдаются в груди глухим, тяжёлым эхом. Люди выходят на крыльцо, замирают у калиток. В их взглядах нет страха, только ожидание. И ещё — что-то похожее на благоговение.

Я прохожу мимо дома, где когда-то жил он. Останавливаюсь сама не зная зачем. Калитка приоткрыта, за ней на крыльце — человек, которого я знала когда-то. Узнаю его сразу, хотя прошло столько лет. В руках он держит маленькую девочку, рядом стоит женщина с ясным лицом, прижавшись к его плечу. Его семья. Те, ради кого он ушёл.

Девочка вдруг вытягивает руку, смотрит прямо на меня. Нет, не на меня. Рядом, чуть позади, стоит Дара — я чувствую её призрачное присутствие, она тоже здесь. Девочка показывает пальцем, что-то говорит, и я не слышу слов, но вижу, как вздрагивает он, как женщина прижимается к нему ближе, как лица людей у калиток становятся ещё напряжённее. Они смотрят туда, где, по их мнению, пустота. Но они чувствуют. Все чувствуют.

Я делаю шаг, второй. Не оглядываюсь. Иду до самого конца Кузнечной, до последнего дома, где дорога обрывается и начинается поле. Там опускаюсь на колени, кладу полено на снег и жду, пока огонь сам погаснет, впитается в землю, отдаст свою силу каждому камню, каждому корню, каждому, кто живёт на этой улице.

И тогда, вдалеке, у самого леса, я вижу Гриву, стоящую на пригорке, — её свет заливает поле, дорогу и одинокие берёзки. Она смотрит на меня, и я понимаю, что всё получилось: связь установлена, договор заключён.

Я открываю глаза. В комнате темно, только за окном едва брезжит рассвет. Тело неприятно покалывает, и я не сразу понимаю, где нахожусь. Мои руки — они мои? Я сжимаю пальцы, чувствую одеяло, подушку, холодный край стены, к которому придвинута кровать — всё на месте, но в груди ещё живёт тот огонь, тот костёр, та тяжесть полена в ладони.

— Дара? — шепчу в темноту.

Она рядом, я чувствую её раньше, чем вижу: сидит на краю кровати, не касаясь. Страх, наваливавшийся после сна, начинает отпускать, стекает куда-то вниз, тает — она забирает, молча, как всегда.

— Это хороший сон, — говорит она тихо. — Не бойся, я здесь. Как и обещала.

Я выравниваю дыхание, закрываю глаза и снова вижу огненную Гриву, уходящую в лес.

* * *

— Плохо спала, Шурочка? — бабушка выставляет на стол тарелку с пирогами. Румяные, с хрустящей корочкой, они явно не относятся к здоровому завтраку, но отказываться я не собираюсь.

— Снилось всякое, — отвечаю, поглядывая на подоконник. Дара в облике кошки сидит там, что-то разглядывает и делает вид, что нас не слушает.

По улице идут женщина с ребёнком. Маленькая девочка замечает кошку, тычет пальцем в окно, потом машет рукой. Женщина не обращает внимания, а я кожей чувствую, как Дара расправляется изнутри — ей приятно, её заметили, пусть и в таком облике.

— Вы сегодня снова к Нике играть пойдёте? — бабушка разливает чай и наконец садится за стол. Значит, хлопоты закончились, можно есть.

— Наверно, если больше нет никаких дел, — я скорее намекаю, чем утверждаю, отпивая горячий чабрец из кружки с надписью «Александра». — А что, ты куда-то собираешься? А то вдруг я могла бы помочь.

Бабушка на секунду задерживает на мне взгляд, потом кивает и принимается чистить варёное яйцо.

— Есть одно дело, — говорит она негромко. — Как поешь, причешись да умойся, Шурочка.

— У нас гости? — я удивлённо поднимаю бровь.

— Сначала сделай, что говорю, — бабушка машет рукой в сторону умывальника.

Я вздыхаю, молча съедаю пирог с капустой и яйцо, запиваю всё чаем, а в голове уже проносится сотня мыслей: кто придёт? Лариса? Что-то случилось? Может, тётя Лида? Наскоро умываюсь, расчёсываю непослушные кудри, переодеваюсь в любимый тёмно-красный свитер и свободные чёрные брюки. Возвращаюсь на кухню.

— Так кто придёт-то? — спрашиваю, садясь на табурет.

— Юля должна подойти.

Я не двигаюсь, руки прилипли к столу, внутри всё сжимается и затихает.

— Уже пришла, — Дара спокойно поворачивается к столу, снова принимая привычный облик. Наша гостья и так её увидит.

Выглядываю в окно: знакомая фигура в тёмной куртке и серой шапке идёт по дорожке к крыльцу, толкает калитку.

— Зачем? — голос звучит глухо.

— Поговорить нужно, — отвечает бабушка почти шёпотом. — Веди себя прилично, Шурочка.

Скрещиваю руки на груди, откидываюсь на спинку стула и смотрю в сторону. Дара беззаботно болтает ногами, но я чувствую её напряжённое внимание — она не пропустит ни слова.

Слышу, как открывается входная дверь, как Юля стряхивает снег с ботинок, вешает куртку. Пауза — она мнётся в прихожей, не решаясь заходить. Потом тихие шаги, и на пороге кухни появляется она. Светлые вьющиеся волосы распущены на плечах, чуть влажные от снега. Взгляд настороженный, цепкий — но она смотрит не на меня: в пол, на бабушку, прищуренно окидывает Дару. Избегает встречаться со мной глазами, и в этом молчаливом «я тебя не замечаю» столько напряжения, что в комнате будто заканчивается кислород.

— Садись, Юленька, — бабушка указывает на стул напротив меня, голос у неё ровный, но я чувствую: она видит. Всё понимает про этот невысказанный конфликт.

Юля молча садится. А мои руки так и остаются скрещенными на груди — не потому, что хочу показать враждебность, а просто не знаю, куда их деть. Внутри неожиданно поднимается вина за её дом, который я не хотела жечь, но он сгорел.

— Так, девочки, — начинает бабушка, оглядывая нас обеих. — Не знаю, какая кошка между вами пробежала, но это нужно исправлять.

Дара хмыкает — её забавляет, что бабушка так символично объяснила нашу вражду.

— Угощайся, Юленька. Пирожки бери, чай пей, — бабушка старается сгладить напряжение, но Юля лишь натянуто-вежливо улыбается ей. Руки держит на коленях, будто приклеила.

— У нас в деревне впервые за долгое время сразу четыре сильные ведьмы, что работают с разными стихиями, девочки. — Бабушка не упускает из виду Дару, словно это касается и её.

— И что, им нужно теперь помириться, чтобы работать вместе? — спрашивает Дара, попадая точно в цель.

Бабушка кивает, и её лицо становится куда серьёзнее, чем у Дары, которую вся ситуация, кажется, забавляет.

— Юленька, пей чай, — не унимается бабушка.

Юля берёт кружку, из которой идёт пар, но так и не прикасается к ней губами.

— Расскажи-ка первая, как на духу. Что тебя так беспокоит? Почему на Сашку злишься? — бабушка впервые не назвала меня «Шурочкой».

Юля наконец решается посмотреть на меня. В её взгляде — холодная злоба, и меня накрывает с головой: спокойствие, мысли, тревога — всё сметает её буря. Но я не отвожу глаз. Она первая переводит взгляд на Дару, с нескрываемым любопытством, и отвечает только через несколько секунд.

— Думаю, понятно, на что злиться. Вы мой дом сожгли, — произносит она спокойно, но в голосе — строгость и осуждение.

— Так, а ты что на это скажешь, Шурочка? — спрашивает бабушка.

Юля прячет насмешливую улыбку.

— Скажу, что так было нужно. Только я ничего не жгла, — повторяю Юлин тон, отпивая остатки остывшего чая.

Юля хмурится, но молчит.

— Хочешь злиться? Злись на меня, — вклинивается Дара, продолжая болтать ногами. — Это я привела Сашу к твоему дому обманом и провела сквозь неё огонь Сварога.

Лицо Юли кривится от злости — и ещё от того, каким детским, невинным тоном Дара произнесла эти слова. У меня внутри всё сжимается от стыда, как от непослушного ребёнка, который капризничает на людях. Только этот ребёнок — Дара

— Но поверь, этого бы не случилось, если бы не твой родственник, который осквернил меня своими низкими желаниями. Тем, что он просил у бесов через меня. — Голос Дары становится угрожающим. Бабушка чуть выпрямляется, будто готовясь защищать то ли Дару, то ли Юлю. — Если бы я была собой, как сейчас, а не той тёмной сущностью, какой меня сделал твой прапрадед, то и дом был бы цел, и бесов бы там не было. И мать бы твоя не спивалась, Юленька.

Тишина после её слов сгущается. Дара не сводит с Юли взгляда, снова игриво улыбаясь — конечно, она не боится так высказываться, её и ударить-то нельзя, тела нет. Юля молчит с полминуты и только потом произносит удивительно спокойно:

— Для тебя — не Юленька, а Юлиана.

— А для тебя — можно просто Дара, — отвечает тут же.

Юля отпивает чай, затем поднимает взгляд на бабушку.

— Мне плевать на сам дом, — признаётся она. Я невольно хмурю брови. — Сгорел — новый построили. Но вместе с домом сгорел и сарай. — Она смотрит в кружку. — А в том сарае у Максимки была большая коллекция деревянных игрушек. Он сам их вырезал.

Мы с Дарой переглядываемся, и я чувствую, как яд вины расплывается по венам. Бабушка кладёт свою руку на Юлину, молча поддерживая. Юля продолжает:

— У него там инструменты лежали. Их он тоже не нашёл после пожара.

— Мне жаль, — говорю я, и голос не слушается.

Бабушка одобрительно кивает мне, затем смотрит на Дару, ожидая, что и она скажет что-то. Но Дара смотрит в пустоту перед собой, погружённая в свои мысли. Я пытаюсь заглянуть в её голову, понять, о чём она думает, но в её мыслях — только деревянная кукла, которую я всю зиму ношу во внутреннем кармане куртки.

— Дара невольно стала проводником теней, что остались в вашем старом доме, Юля. Не думаю, что настоящая, не осквернённая Дара сделала бы подобное, не стала бы так мстить. — Бабушка заглядывает Даре в глаза. Та моргает, отводит взгляд и начинает теребить край сарафана.

— Не стала бы, — тихо подтверждает она, и в её голосе — искренность.

— А Саша не знала, что подобное вообще может произойти, — продолжает бабушка. — Не понимала, на что способен огонь Сварога.

Юля так и не поднимает голову, смотрит в свою кружку.

— Что… — я запинаюсь, голос дрожит. — Что мы можем сделать? Для Максима.

Юля поднимает на меня глаза — они покраснели, но слёз не видно.

— Артём подарил ему новый набор инструментов. — Она пожимает плечами. — Так что… ничего.

Я невольно хмурю брови. Артём? Он не говорил мне. Мысль колет где-то под рёбрами. Юля замечает мою реакцию, и на её лице мелькает что-то острое, почти торжествующее: ей приятно, что я об этом не знала. Она чуть приподнимает уголки губ, наслаждаясь своей маленькой победой.

В какую игру ты играешь? Могла бы сказать, что уже ничего не нужно, но нет — упомянула Артёма.

— Как хорошо, что мы все поговорили, — торжествующе произносит бабушка. — Думаю, теперь-то мы точно сможем поработать вместе, правда, девочки?

Она радостно потирает руки. Мы переглядываемся, но никто не отвечает.

— Вот и славно! А теперь к делу. Сейчас я всё вам расскажу.

Теперь все взгляды устремлены на бабушку. Она рассказывает, как и что нам нужно делать — почти слово в слово пересказывает мой сон, те действия, что я видела от лица Анны. Мне, Юле, тёте Лиде и бабушке предстоит повторить то, что Анна с другими ведьмами делала много лет назад. Только с одним отличием, и от этого у меня внутри чуть отпускает.

— Всё будет происходить на колядки, — объясняет бабушка. — Никто не узнает, кто под маской и в костюме.

Я с облегчением выдыхаю. Не то чтобы мне было важно, кто увидит моё лицо, но мысль, что я могу снова устроить пожар на глазах у всей деревни, всегда висела где-то под рёбрами. А так — пламя, костёр, маска — и никто не свяжет меня с огнём, если что-то пойдёт не так.

— Маски у тёти Лиды есть, — продолжает бабушка. — Из бересты, из кожи. Нам главное — чтобы лица не было видно, да одежду наизнанку. И чуть не забыла важное! — Она поднимает указательный палец. — Нужна вещь, важная для вас. То, чем вы пожертвуете. Это жертва для богов.

Юля косится на бабушку с подозрением, но молчит. А я пытаюсь вспомнить, что такого важного взяла с собой из дома, что можно было бы отдать, — и ничего не приходит на ум.

Дара, которая до этого внимательно следила за разговором, отворачивается и смотрит на улицу. Видимо, разборки и выяснение отношений для неё куда интереснее подготовки к ритуалам.

— Ну что, девочки, — бабушка поднимается из-за стола. — У нас есть ещё несколько дней на подготовку. А сегодня отдохните, всё обдумайте. И советую зла друг на друга не держать. Кто знает, чем всё может обернуться, если ведьмы не в ладу, а?

Юля даже не одаривает меня взглядом — направляется к выходу, натягивает шапку.

— До свидания, — бросает она и вылетает на улицу, будто за ней гнались.

— До свидания, Юленька, — говорит бабушка. Потом поворачивается ко мне: — И мне идти надо, к тёте Лиде забегу.

Она начинает собираться — куртка, шапка, варежки. Я молча смотрю на неё. Дверь закрывается, и мы остаёмся вдвоём. Дара пожимает плечами — мол, бывает. Проводив бабушку взглядом в окно, я возвращаюсь в спальню. На тумбочке мигает экран телефона — два сообщения от Артёма:

«К Нике идёшь?»

«Зайди сначала ко мне».

Смотрю на них и понимаю: поддержка от Артёма и Ники сейчас нужна как воздух. Перевести дух в компании Ники, залипнуть в игры, утонуть в её громком смехе и болтовне — лучшее лекарство. С этими мыслями я иду к выходу за курткой. Даре ничего не нужно объяснять — она спокойно соскальзывает с подоконника и уже стоит у двери, разглядывая голубыми глазами своё отражение в старинном зеркале.