Огонь не слушается, когда внутри бушуют сильные чувства — гнев, ревность, обида. Он ощущает твой жар и думает, что его зовут. Тогда лучше отойти от всего, что может загореться, и подышать — глубоко, медленно, представляя, что выдыхаешь не пар, а тот самый жар. Сварог не наказывает за эмоции, он ждёт, чтобы их направили в дело.

Из дневника Саши

Снег, подтаявший от солнца, пружинит под ногами, напоминая сладкую вату. Тигр на воротах скалится нарисованной мордой, мешкаю пару секунд, прежде чем дёрнуть калитку. Со двора уже доносятся знакомые голоса Марка и его мамы.

— Маркуша, принеси мне эту самую, в этой, как её там… Мне надо это самое…

— Чего? — переспрашивает Марк, нахмурив брови.

— Давай-ка мне не это самое! Быстрей, сказала, принеси лопату деревянную! — голос тёти Нины набирает требовательные нотки, и она выходит из дровяника.

— Так бы сразу и сказала… — Марк первым замечает меня в проёме калитки и расплывается в улыбке. — О! Муза пришла! — машет мне и кивает в сторону пристройки с баней. — Артём воду таскает, сейчас придёт.

— Привет, Саша! — тётя Нина тут же подхватывает, не сбавляя темпа. — Подожди в доме, а то замёрзнешь. Артёма сейчас к тебе отправлю.

— Здравствуйте, хорошо! — отвечаю, стараясь втиснуть слова в её стремительный поток, и захожу в дом.

Комната Артёма, конечно, заперта на ключ. Он всё ещё не доверяет Марку с прошлого лета. А я-то гадала, с чего вдруг на Ивана Купалу в хороводе он выкрикнул: «Это же ты!», хотя точно видел меня впервые. Оказалось, Марк в своей ребяческой манере указал на меня пальцем, как на предмет воздыхания одного художника, чьи рисунки увидел в его спальне. Позже Артём рассказал, что установил старенький замок на дверь, чтобы Марк не лазил без разрешения и не видел не только нарисованную меня, но и «тёмную» Дару. По его мнению, такие изображения могли напугать Марка, хотя я почему-то в этом сомневаюсь. Всё же первая причина — прятать от чужих глаз личные работы.

Шаги Артёма раздаются с веранды. Первой меня встречает его игривая улыбка — и меня не покидает ощущение, что он что-то задумал. Он даже не говорит «привет», просто подходит, наклоняется и целует. На губах — вкус вишнёвой конфеты.

— А со мной не поделишься? — шепчу, когда он отстраняется.

Артём обдумывает пару секунд, потом берёт моё лицо в ладони и целует снова — уже не так осторожно. Я чувствую, как его язык мягко проталкивает конфету мне в рот, и вишнёвая сладость заполняет всё — дыхание, губы, мысли.

— Так сойдёт? — спрашивает он с хрипотцой.

Я только моргаю, не в силах выдавить ни слова. Щёки горят, и внутри всё дрожит какой-то сладкой, незнакомой дрожью. Артём хмыкает, отпускает моё лицо и поворачивается к своей спальне.

Движение сбоку заставляет повернуться: Дара, скрестив руки на груди, цокает и закатывает глаза. Мне не стыдно ощущать такое перед ней — я знаю, что её питают мои сильные чувства, так что она мешать не будет. Но всё же бросаю на неё слегка осуждающий взгляд, просто на всякий случай, чтобы своим внезапным появлением не испортила что-то важное для меня.

На ватных ногах следую за Артёмом, пока он возится с замком. Когда захожу, он закрывает дверь за нами.

— Дара здесь? — спрашивает.

Я оглядываю комнату. Знаю, что она где-то рядом, но вопрос застаёт меня врасплох.

— Где-то здесь, но… почему спрашиваешь?

Он только поправляет чёлку, убирая выбившуюся прядь. Я не понимаю его поведения, но этот взгляд… Он как у охотника, который выследил добычу. И добыча — я. Меня это не пугает, скорее волнует — где-то глубоко, внизу живота.

Он садится на кровать, рядом со мной.

— В чём дело? — мой голос дрожит.

— Извини, просто… — он набирает воздух, отворачивается и шумно выдыхает. — С тех пор, как мы сюда приехали, ты на меня как-то иначе влияешь. По-другому.

Я мотаю головой, пытаясь понять.

— Ну, знаешь. Может, это твоя сила, может, ещё что, но я постоянно о тебе думаю. Не так, как обычно. Мне всё время хочется тебя целовать.

Я судорожно вдыхаю. Понимаю, к чему он клонит, но не могу ни ответить, ни возразить, ни даже пошевелиться. Только сейчас доходит, почему во время игр у Ники он постоянно держал меня за руку или за колено — отвлекал, и от этого кожу покалывало.

— Так ты… думаешь, это из-за моей силы или… — не успеваю договорить. Артём снова прижимается к моим губам. Я чувствую, как его пальцы скользят по моей шее, зарываются в волосы у затылка, слегка сжимают. Дыхание сбивается, и я проваливаюсь в этот поцелуй, как в тёплую воду. Комната вокруг расплывается, остаются только его руки, его губы, его прерывистое дыхание, которое путается с моим.

Не знаю, как я оказываюсь под ним. Мои пальцы сами находят край его свитера, сжимают шерсть, притягивают ближе. Он отвечает тем же — проводит ладонью по моей спине, останавливается на талии, прижимает меня к себе так, что между нами не остаётся воздуха. Только горячая, колкая теснота.

Всё внутри дрожит, как натянутая струна. В закрытых глазах вижу только вспышки — розовые, вишнёвые, такие же сладкие, как та конфета, что мы делили минуту назад. Мои губы горят, и мне кажется, я сейчас сожгу всё вокруг. Оторвавшись друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, я чувствую запах гари. Пьянящий, едкий, совсем не похожий на вишню.

— Саш? — голос Дары режет тишину.

Я со всей силы отталкиваю Артёма. Он быстро соображает, хватает подушку и начинает сбивать ею пламя на столе. Только тогда я замечаю — его рисунки горят. Со стола скатывается упавшая на бок свеча — видимо, это она загорелась и подожгла бумагу. Отсюда и дым.

— Какого… — он смотрит то на меня, то на стол, волосы взъерошены, вид испуганный.

— Извини, — выдавливаю тихо. Сама не понимаю, в чём провинилась, но просто так рисунки не могли вспыхнуть.

— Это я сделала? — поворачиваюсь к Даре.

Она стоит позади Артёма с виноватым видом, морщит нос. Мне даже не нужно слышать ответ.

— Извини, — снова шепчу, теперь Артёму. — Мне нужно себя контролировать.

— Да… Мне тоже, — отвечает он, бросает испорченную подушку на пол и снова садится рядом, нежно обнимая.

Я знаю: даже если бы случайно сожгла все его рисунки, он бы не злился. Но всё равно чувствую вину за то, что произошло. Обнимаю в ответ, тихонько успокаиваюсь. Сердце приходит в норму, дрожь уходит. Не только из-за объятий — Дара забирает часть испуга.

— Идёшь к Нике сегодня?

— Нет. Сегодня без меня, дел много, нужно маме помочь. — Артём оглядывает меня, задерживает взгляд на лице. — Поэтому и позвал тебя — побыть немного вместе. Правда, не думал, что наедине с тобой у меня так крышу снесёт.

Он тихо смеётся своим мыслям, а я обнимаю его крепче перед прощанием.

Ника уже успела включить обогреватели в игровой над гаражом, поэтому я сразу снимаю куртку.

— Ого, ты чего такая раскрасневшаяся? — первое, что она у меня спрашивает, увидев.

— Долгая история.

— А я люблю долгие истории, — она хлопает ладошкой по дивану, приглашая присесть, и я плюхаюсь, облокотившись на мягкую спинку. — А где Артём?

— Я только от него, сегодня мы вдвоём, — улыбаюсь ей мягко, а Дара хмыкает, напоминая о своём присутствии — ведь нас всё-таки трое. Лицо Ники выдаёт любопытство и предвкушение, что я вот-вот расскажу ей какой-то секрет.

— И что вы делали? — она наклоняется ко мне.

— Целовались.

— И всё?

— И я чуть не сожгла его рисунки в порыве страсти.

От удивления на лице Ники я фыркаю и отворачиваюсь, снова раскрасневшись.

— Что ты опять натворила, ведьма!?

— Я просто увлеклась! — начинаю смеяться, и Ника хлопает меня по плечу. — Я не знаю, как это контролировать, — выдаю уже спокойнее. Теперь на лице Ники появляется лёгкая тревога.

— А что говорит Дара? Она ведь… она должна знать. Ей сколько лет? Двести?

Я смотрю на Дару в другом углу игровой. Та стоит неподвижно, но взгляд прикован к Нике — напряжённый, ожидающий.

— Дай ей куклу, — говорит она.

Меня пробирает холодок. Что она задумала? Но выглядит она серьёзно.

— Что такое? — Ника снова нервничает, голос становится тише. — Дара что-то говорит?

Я молча подхожу к куртке, висящей у выхода, и достаю куклу из внутреннего кармана. Разворачиваю красный платок, на который Дара сама указала, когда я покупала его в ТЦ. Протягиваю куклу Нике. Она смотрит на деревянную фигурку, и её лицо бледнеет. Не двигается, только сжимает пальцы на коленях. Тишина затягивается. Я вижу, как она сглатывает, как напрягаются её плечи.

— Дара попросила тебе передать, — говорю я.

— Зачем? — голос хриплый, едва слышный.

Пожимаю плечами. Ника медленно, с дрожащей рукой, наконец берёт куклу. Пальцы почти не слушаются, но она аккуратно удерживает её.

— Я не держала её с детства, — признается она шёпотом, и в этом шепоте слышится и страх, и какая-то давняя боль.

Она разглядывает куклу, поглаживая, поправляя платье — как, видимо, делала в детстве, когда нашла её. Но теперь каждое прикосновение осторожное, будто кукла может обжечь. Затем поднимает взгляд на меня и медленно переводит его в сторону Дары. Кажется, они обе молчат около минуты. Ника смотрит на Дару с нескрываемым любопытством, но в её позе — застывшее напряжение, готовность отшатнуться.

— А ты изменилась, — говорит она Даре. Голос дрожит, но она старается держаться.

Дара улыбается и наклоняет голову.

— А я скучала по твоему взгляду, полному надежды на дружбу.

— И всё такая же язва! — Ника выдыхает, и в голосе проскальзывает слабое облегчение. Но руки всё ещё мелко трясутся.

Дара подходит к дивану и садится на край. Впервые она таким образом присоединяется к нашей компании по-настоящему — не как дух, которого вижу только я, а как новая, третья подруга. По крайней мере, у меня такое ощущение. А вот Ника слегка отодвигается, примеряясь к безопасному расстоянию, хотя куклу из рук не выпускает — пальцы побелели на деревянных плечиках.

— Саше повезло, что с ней я. Часть её силы я забираю себе, и не всегда всё заканчивается катастрофой. Но когда она не хочет, чтобы я мешала, — Дара поворачивается ко мне и оглядывает с головы до ног, намекая на мои желания, и я краснею, — тогда я не могу контролировать всё, и случаются такие неприятности.

Я мысленно вздыхаю. Получается, Дара в такие моменты выступает моей личной нянькой — чтобы с мальчиками не шалила. Со временем я смогу сама управлять своей силой, но пока без неё никуда.

— Э… Ясно, — шепчет Ника, не шевелясь.

— Спрашивай, что ещё тебя интересует, — говорит ей Дара.

Я не двигаюсь. Мне она такого не предлагала. И хоть сама сгораю от любопытства, молчу — не перебиваю.

Ника поднимает взгляд к потолку, что-то вспоминает, потом набирает воздух — и осекается. В её голове, кажется, тысяча мыслей одновременно, и она не может решить, какую выпустить первой.

— Ты же знаешь, что я могу понять, что у тебя в голове? — спрашивает Дара.

— Ты читаешь мысли? — Ника прикрывает рот рукой, будто её секреты могут вырваться именно через него.

— Нет. Скорее, я просто понимаю и ощущаю мысли других. Ещё вопросы?

— А мне задать можно? — я сажусь на середину дивана между ними.

— Ты и так знаешь, что у меня в голове.

— Я бы так не сказала. У меня тоже есть вопросы.

— Знаю, — отвечает Дара.

Мы с Никой переглядываемся. На её лице — удивление пополам с недоверием.

— А я думала, у вас вообще нет никаких секретов и вы всё друг о друге знаете, — говорит Ника, и в голосе сквозит растерянность.

— Так и есть, — отвечает Дара.

Я хмурю брови. Что значит «так и есть»?

— Просто Саша либо не помнит, либо не понимает, — Дара улыбается Нике. — Глупенькая.

— Эй! — возмущаюсь я, но внутри понимаю: в чём-то она права, даже если шутит.

Нику это веселит — она улыбается Даре в ответ.

— Хорошо, у меня такой вопрос. Ты теперь не та «тёмная» Дара, что была прошлым летом, верно?

— Да.

— Тогда кто тебя избавил от этой нечисти?

— Саша.

У меня потеют ладони. Я не могу пошевелиться.

— Как именно? — не унимается Ника.

— Она знала, что делать, хоть и думала, что это Анна помогла через её тело. Но это была Саша.

Мне не нравится, что они говорят обо мне, будто меня здесь нет. Дара наконец замечает это, но вместо того, чтобы остановиться, просто забирает моё недовольство — и я наконец выдыхаю.

— Она знала, что делать, потому что её вёл Сварог? — продолжает Ника.

— И это тоже, но не только.

— А что ещё?

Дара переводит взгляд с Ники на меня — видимо, ждёт, что я отвечу. И я знаю ответ, но не могу его озвучить. Не потому что не готова сказать кому-то, а потому что если скажу, то сама услышу — и это станет правдой по-настоящему. Вместо этого я решаю перевести разговор на то, что волнует меня сейчас: на то, что предстоит сделать в ближайшие дни, и на ту, кто может всё испортить.

— Дара, — начинаю я, не поднимая на неё взгляд. — Ты знаешь, почему Юля так странно вела себя во время разговора?

— Что? Когда это вы говорили? — вскрикивает Ника ошарашенно.

— Сегодня утром бабуля устроила нам примирительный завтрак.

— И ты молчала!? — Ника повышает голос до ультразвука — уши пронзает боль, даже Дара морщится.

— Просто были другие волнующие вопросы после этого, — напоминаю я.

— Рассказывайте! — командует Ника мне и Даре.

Я выкладываю всё, что было этим утром: и про Юлины реакции, и про то, что нам предстоит на колядках, и что будут не только мы, но и тётя Лида, и, возможно, дядя Миша. И конечно, не упускаю момент, когда Юля уколола меня — казалось бы, конфликт сглажен, она приняла извинения, но игра не окончена. Она чего-то добивается.

Ника слушает. На её лице — тысячи реакций: от возмущения до удивления. Она то и дело прикрывает рот рукой от переизбытка эмоций, скидывает кофту — жарко. Не только от обогревателей и волнующих мыслей, но и от Дары. От неё тепла куда больше.

— Не знаю, нравится ли ей до сих пор Артём, но… — заключает Ника после моего рассказа. — Если Юлька правда со Стрибогом, то это же воздух, ветер.

— И что? При чём тут это? — не понимаю.

— Да при том! Даже в Таро мечевые масти — это воздух, а значит всё, что связано с мыслями, разговорами, а значит — с манипуляциями. В этом её сила, понимаешь?

— Если честно, пока не совсем.

— Ты права, Дара, она и правда глупенькая, — обращается Ника за мою спину к Даре, затем снова смотрит на меня. — В Таро четыре масти, четыре стихии, прямо как улицы в нашей деревне, которые этим стихиям посвящены. Пентакли — это Земля, всё материальное в нашем мире, это наша улица — Заповедная. Это всё, что связано с природой, ресурсами и деньгами. Следующая — Вольная — это мечевые масти, воздух, улица Стрибога. Это всё, что связано с мышлением, словом, а значит, может быть связано и с обманом, манипуляциями. Я думаю, Юля в этом сильна, как никто другой, только вот она ещё и ведьма, эмпат, и точно знает, куда больнее уколоть. Понимаешь?

— Вроде да… А что с остальными стихиями?

— А, про Сварога думаешь? — Ника продолжает уже с важным видом, как учительница, которая объясняет тему, по которой на следующем уроке будет контрольная. — Дальше у нас идут кубки. Это вода и всё, что связано с эмоциями, чувствами. Затонная улица, как вы уже поняли. Бога за ней нет, но есть важные духи, и их больше, чем мы думаем. Тётя Лида, бабушка Кости, как раз с водой работает, порчи снимает, на Красное озеро ходит ритуалить — и живёт на Затонной, конечно.

Тут я замечаю, что Дара тоже подсела ближе. Ника это подмечает и продолжает:

— Ну и конечно, в Таро есть масть жезлов. Это огонь, импульс, действие, страсть. — Ника многозначительно подмигивает мне. — Кузнечная улица, место силы Сварога, поэтому и связана с огнём.

— Получается, Таро для тебя как подсказка к жизни в Красной Гриве? — до меня наконец доходит ход её мыслей.

— Да и не только в Гриве. В Таро заключены основы мироздания, — Ника трёт переносицу, задумавшись о чём-то, — но мне не понятно вот что. Ты — дитя Сварога, но рождена в семье, где были только ведьмы Матери Земли. Почему?

Я открываю рот, но не знаю, что сказать. В голове пустота, только тихое эхо её слов: «Почему?».

Дара смотрит на меня, потом переводит взгляд на Нику.

— Она ещё не готова, — говорит Дара спокойно. — Спроси после колядок.

Ника хмурится, но кивает. Откидывается на спинку дивана.

— Ладно, запомню.

В комнате повисает тишина. Я уже думаю, что разговор окончен, но Ника снова обращается ко мне.

— Так что ты отдашь Сварогу? Жертву, о которой бабушка говорила?

Точно. Я пока об этом не думала.

— Не знаю, — признаюсь. — У меня ничего такого… важного с собой нет.

Дара вздыхает, потом тихо говорит:

— Есть кое-что.

Я смотрю на неё, но она не объясняет. Только отводит взгляд.

— Но об этом потом. Бабушка велела тебе сегодня отдыхать и набираться сил, а не выматывать себя тревогой и мыслями. — Дара говорит это по-матерински, мягко. — Вот и отдыхайте.

Я хочу возразить, спросить, что за «кое-что», но слова застревают. Бабушка права: если я сейчас продолжу копаться в себе, то к вечеру останутся только вымотанные нервы и пустая голова.

— Ну… Тогда можем сыграть, — предлагает Ника.

В её голосе — осторожная надежда. Она не давит, не лезет с расспросами, просто предлагает то, что всегда нас спасало: дурацкие гонки, взрывы пикселей, общий смех.

— Давай, — тихо отвечаю.

— Ой, а можно куклу я пока подержу? — спрашивает она у Дары.

— Конечно. Приятно, когда меня видят и слышат все в комнате.

Дара улыбается Нике — широко, по-настоящему, без тени той хитринки, которая иногда проскальзывает. И от этой улыбки внутри меня разливается тепло.

Ника возится с джойстиками, подмигивает мне, что-то бормочет про «сегодня я тебя разнесу». Она не боится моей силы и больше не шарахается от Дары.

Пока мы играем, речь заходит о поступлении. Я постоянно откладывала эти разговоры до последнего — ведь меня тянет в деревню, а городские вузы не вызывают энтузиазма. Но Ника вдруг предлагает неожиданный вариант: поступить на психолога, как её мама. Ведь моя эмпатия — одно из лучших качеств, а силу ведьмы можно применять и там. Жить же можно где угодно, даже в деревне, после учёбы. Эта мысль меня вдохновляет, но приходится объяснять Даре, кто такие психологи и почему люди платят им деньги за разговоры. Дара слушает, потом задумчиво говорит:

— Раньше женщины просто собирались у костра и рассказывали свои проблемы. Этого хватало, и денег не нужно было платить.

Я не спорю. В её словах есть своя правда.

Ника запускает новую игру, и я чувствую, как напряжение отпускает плечи, как исчезает комок в груди. Впервые мы говорим не поодиночке с каждой, а все вместе. И мне не приходится из раза в раз передавать слова Дары. И пусть скоро колядки, и я пока не знаю, что меня ждёт. Но сейчас, в этой комнате, с Никой и Дарой, мне не страшно.