Анна

Той холодной зимой Ярина осталась у нас на несколько ночей. Домой ей было уже не пробиться: снег завалил все тропы, а метели сменяли одна другую с такой злостью, точно сама зима решила наказать всякого, кто осмелился выйти за порог.

А мне от того было спокойнее.

Даре исполнилось семнадцать, и моя давняя тревога, что жила под сердцем все эти годы, наконец притихла. Я привыкла к тому, что её свободу во снах не могла ни удержать, ни направить, ни защитить, как защищала бы живое тело, но ни разу ещё дочь моя не возвращалась оттуда с бедой. А теперь с нами была Ярина, и дом будто стал полнее: две сестры под одной крышей, дочь младшей у печи, снег за стенами и огонь, перед которым не страшна никакая ночь.

Алексей в ту зиму приходил всего один раз. Принёс Даре подарок — деревянную куклу в белом платьице. Сказал, сам выстрогал. И правда, рука его угадывалась в каждой линии: бережная, неловкая, слишком старательная. Кукла была похожа на Дару — те же длинные волосы, выкрашенные по дереву в чёрный, те же голубые глаза, только неподвижные, нарисованные тонкой кистью.

Дара теперь эту куколку из рук не выпускала, даже к поясу её привязывала, когда ходила по дому. Поначалу от меня прятала — стеснялась, что замечу, посмеюсь или спрошу лишнее, клала под подушку, когда я входила. А как Ярина осталась у нас, после одного их разговора всё переменилось. Не знаю, о чём говорила с ней сестра, только дочка моя стала светлее лицом и уже не таилась: сидела у печи, перебирала деревянные волосы своей маленькой спутницы и нашёптывала ей что-то ласковое, как живой подружке.

Я смотрела на них — на Ярину, что сидела у окна с вязанием, на Дару, примостившуюся у печи с куклой на коленях, — и в груди моей разливалось такое тихое тепло, что от него хотелось плакать. Не острое, не жгучее, а ровное, домашнее, давно забытое. Стены поскрипывали от ветра, в трубе гудело, снег бился в ставни, но внутри было ладно: огонь, дыхание родных людей, смех моей дочери и Яринин голос, мягко вторящий ему.

Я подбросила поленьев в печь. Огонь лизнул свежую кору, зашипел, поднялся выше, и я поймала себя на мысли, как же хорошо мне сейчас. Сколько лет я боялась этого: что Дара вырастет, уйдёт, покинет меня, как когда-то покинул Алексей. А она была здесь. Рядом. Смеялась над чем-то, запрокинув голову, и Ярина смеялась вместе с ней, и этот смех переплетался с треском дров, заполняя каждый тёмный угол нашей избы.

Только бы никогда это не кончалось, — подумала я, глядя, как языки огня обнимают полено. Только бы не расставаться. Будем же мы всегда вместе — я и она. Я и моя Дара.

Мысль эта пришла сама собой, не выпрошенная и не вымоленная. Просто вспыхнула в груди, как искра, что вылетела из печи и погасла на каменном полу.

Ярина подняла на меня глаза. Так смотрят не на лицо, а на то, что стоит за ним. Она будто услышала не слова, которых я не произносила, а саму мою просьбу, горячую, жадную, материнскую. Но ничего не сказала.

Наутро Дара не проснулась.

Сначала я не придала этому значения: она любила поспать подольше, особенно в морозные дни, когда даже вставать с тёплой постели казалось мукой. Я успела затопить печь, поставить воду, убрать со стола вчерашние чашки. Но к полудню тревога снова поднялась под рёбрами, тяжёлая, знакомая, и я пошла к её постели.

Лоб под моей ладонью горел. Не просто жаром болезни — злым, глубоким огнём, словно всю ночь дитя моё лежало не под одеялом, а в самой печи.

— Дара, — позвала я тихо. — Доченька, вставай.

Она не ответила и даже не шевельнулась.

Я позвала громче, тряхнула её за плечо, но тело оставалось горячим и неподвижным, а лицо — странно спокойным, слишком далёким от меня. В тот миг мне почудилось, что душа её ушла куда-то глубоко, в тёмную сторону сна, откуда не всякого можно дозваться.

Ярина стояла в дверях. Лицо её было спокойно. Слишком спокойно для сестры, что видит умирающее дитя.

— Ты знала, — выдохнула я. — Ты знала, что это случится. Потому и пришла.

Она не ответила. Только подошла ближе и положила руку мне на плечо.

Два дня мы сидели у постели Дары. Я молилась Сварогу, просила, умоляла, сулила всё, что могла отдать, лишь бы она открыла глаза. Пусть заберёт мой дар, мой голос, мою кровь, мои годы — только пусть дыхание вернётся в её грудь. Ярина вторила мне, но в голосе её не было отчаяния. Только ровное, глубокое спокойствие, от которого я страшилась ещё сильнее.

На вторую ночь Дара перестала дышать.

— Пора, — сказала Ярина.

— Нет, — закричала я и сама не узнала своего голоса. — Нет, она вернётся! Я не отпущу её, слышишь? Не отпущу!

— Анна. — Ярина взяла меня за руки и сжала так крепко, что кости хрустнули. — Боги лучше знают нашу участь. Если будешь держать её здесь силой, не ведаешь, чем это станет для её души. А она Сварогу ещё нужна. И ты нужна.

— Какая теперь разница? — прошептала я, чувствуя, как слёзы жгут лицо.

— Такая, — Ярина заглянула мне прямо в глаза, и от её взгляда нельзя было спрятаться, — что если сейчас не отпустишь, можешь потерять её навсегда. Не тело, Анна. Душу.

Я замолчала. Сжала кулаки так, что ногти вошли в ладони, и кивнула, хотя всё внутри меня кричало против этого кивка.

К ночи мы разожгли костёр у речного камня, там, где ещё летом собирались с сёстрами. Снег лежал глубокий, нетронутый, но огонь быстро выплавил вокруг себя чёрную землю, и пар поднимался клубами, смешиваясь с дымом. Дару мы уложили на камень, подстелив её любимое одеяло.

Я смотрела на её лицо — спокойное, чуть тронутое румянцем, почти сонное, — и не могла поверить, что больше никогда не увижу её живой. Никогда не услышу, как она смеётся, не почувствую, как руки её обнимают меня за шею. Никогда не позову её с крыльца и не услышу в ответ: «Иду, мам».

— Возьми меня за руки, — велела Ярина.

Я протянула ладони. Она сжала их, и по пальцам моим разлилось тепло — не от костра, а откуда-то изнутри, из самой сердцевины боли. Пламя перед нами на миг притихло, словно прислушалось, а потом вытянулось вверх, тонкое и яркое, будто в него вдохнули жизнь.

— Повторяй за мной, — сказала Ярина.

И я повторяла.

Слова шли не из памяти и не из разума. Они поднимались из груди, из нутра, из того места, где жила моя любовь к Даре, и текли вместе с жаром, вместе с горем, которому уже не хватало тела.

Огонь-батюшка, Сварогов сын, услышь меня.

Не за злато прошу, не за славу, не за долгий век себе.

За дитя моё молю.

Души наши связаны, как два полена в одном костре: горят рядом, светят рядом, и пепел их смешается, когда придёт срок.

Коли суждено ей уйти, не дай уйти без следа.

Сохрани её в теле новом, что дано ей любовью.

Пусть будет рядом, покуда я живу.

Пусть и после, когда меня не станет, найдёт дорогу ко мне.

В каждом моём рождении.

В каждой жизни новой.

Через кровь, через память, через огонь.

Не разлучай нас, Свароже.

Костёр трещал, выбрасывая искры в чёрное небо, и каждая искра несла мою просьбу всё выше. Пламя то вздымалось почти до ветвей, то оседало к земле, точно невидимая рука мерила нашу судьбу. Я смотрела, не отрываясь, пока вдруг не поняла: огонь больше не жжёт. Он гладит, обволакивает, принимает.

И тогда дыхание оборвалось.

Сердце замерло, ожидая ответа, и в наступившем безмолвии я услышала не ушами — душой:

Быть по сему.

Я упала на колени, хватая ртом морозный воздух, и сперва не поняла, жива ли ещё. Костёр догорал. Угли тлели красно и глухо, а над камнем поднимался белый пар.

На краю камня лежала кукла.

Дарина кукла. Та самая, в белом платьице. Только она изменилась. Глаза её больше не были нарисованными: они смотрели — живые, голубые, в точности как у моей дочери. Я протянула руку и взяла её. Дерево под пальцами было тёплым.

— Что теперь будет, Ярина? — спросила я, и голос мой прозвучал чужим, глухим, словно пришёл из-под земли.

— Дара останется с тобой, — ответила Ярина. — Свободным духом.

Она указала на куклу, и я поняла. Душа моей дочери была здесь. В этой маленькой деревянной фигурке, что лежала на моей ладони. Не живая и не мёртвая. Не возвращённая в тело, но и не отнятая у меня до конца. Рядом.

Всегда рядом.

Как я и просила.

Тело Дары предала огню Ярина. Я не смогла смотреть. Отошла от камня подальше, прижала куклу к груди, и слёзы текли по лицу, замерзая на ветру. Я слышала треск поленьев, шипение снега, Яринин шёпот, но слов не разбирала. Слышала только, как внутри меня что-то обрывается, падает в бездну, и я падаю следом, всё глубже, пока не остаётся ни мыслей, ни молитв.

Не знаю, сколько времени прошло. Может, час. Может, вся ночь. Костёр давно погас, и над камнем клубился пепел, подхваченный ветром. Я всё стояла и смотрела в небо, где не было звёзд.

И вдруг услышала голос.

— Мам?

Тихий, робкий, над самым ухом.

Я обернулась. Никого. Только Ярина у камня, только снег, да ветер, что пепел разносит.

— Мам, не плачь. Я здесь.

Я опустила глаза.

У моих ног, опустившись на колени, сидела Дара. Босая, с чёрными волосами, распущенными по плечам. Такая же, как всегда. Только в белом сарафане — точь-в-точь как у её куклы.

— Дара, — прошептала я, и сердце моё забилось так сильно, что стало больно.

Я протянула руку, чтобы коснуться её лица, убедиться, что она вернулась, что это правда она, моё дитя, моя живая девочка. Но пальцы прошли насквозь — сквозь плечо, сквозь белую ткань, сквозь воздух, держащий её очертания. Она была здесь — и всё же уже не принадлежала миру, где мать может обнять своё дитя.

— Не плачь, мам, — сказала она. Голос её был ровным, спокойным, совсем не похожим на голос умирающей. — Я с тобой. Всегда.

Я опустилась на колени перед ней и смотрела в эти глаза — живые, настоящие, любимые. Не могла вымолвить ни слова. Хотела засмеяться или закричать, схватить её, прижать к себе, даже если руки снова пройдут насквозь, но только сидела в снегу и чувствовала, как огромная, неподъёмная тяжесть отступает из груди, оставляя после себя место для чего-то нового.

Я ещё не знала, как назвать это чувство. Не радость. Не горе. Не облегчение.

Что-то между милостью и проклятием.

— А кукла? — спросила я наконец.

— Она будет меня держать, — ответила Дара. — И потом тоже. Когда тебя не станет. Как обещано. Сварогу мы ещё нужны, мам.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько света, что я почти поверила: всё будет хорошо. Поднялась на ноги. Дара встала рядом. Я чувствовала её присутствие, её тепло, хотя не могла коснуться. В руке у меня всё ещё была кукла, и она больше не казалась мёртвой деревяшкой. Она ждала. Дышала тихим теплом в моей ладони.

Я посмотрела на Ярину.

Сестра стояла у камня. Лицо её оставалось спокойным, только глаза блестели в темноте.

— Ты знала, — сказала я.

— Знала, — ответила она. — И пришла, чтобы ты не осталась одна.

— Что же теперь?

Ярина долго смотрела на меня, потом на Дару, да на куклу в моих руках.

— Жить, — сказала она. — А когда придёт время — вернуться.

Я вдохнула морозный воздух, и он обжёг лёгкие. Рядом стояла моя дочь, а в руках я держала её новое пристанище, согретое огнём и нашей кровной связью.

— Пойдёмте домой, — сказала я. — Холодно.

Не думая, я потянулась к Дариной руке — как делала всегда, как делала тысячи раз за семнадцать лет. И тут же отдёрнула ладонь, сжала пальцы в кулак, чтобы не чувствовать пустоты.

Дара шагнула вперёд, и снег под её босыми ногами не промялся. Она шла рядом со мной, и только приглядевшись, я поняла: она здесь, но не вся. Глаза те же, и лицо, всё как при жизни, но сквозь неё чуть просвечивала ночь, а края её белого сарафана расплывались в морозном воздухе.

Тогда я могла лишь гадать, что уготовил нам Сварог впереди. Но знала одно: просьба моя была услышана.

Я ещё не понимала, какую цену берут боги за исполненное «всегда». Знала только, что больше мы не расстанемся. Ни в этой жизни. Ни в следующих.