Юлиана

Хватило же наглости этой Саше заявиться сюда! Если бы мать увидела, что я с ней говорила, визг стоял бы на всю округу. Но ей же невдомёк — она вообще, кажется, не в курсе, что натворила.

Снимаю шапку, бросаю на верхнюю полку в прихожей. Куртку, как обычно, беру с собой — мама любит шарить по карманам в поисках «запрещёнки». До сих пор вспоминает, как в пятом классе нашла пачку сигарет, хотя я пробовала всего раз. И то Матвей ту пачку себе прибрал. Сейчас, конечно, ничего такого не ношу, но всё равно мерзко, когда кто-то втихую лазит по твоим вещам. Даже если это родной человек.

— Куда ты опять выходила, Юль? — мама лежит на боку на стареньком диванчике, который отдали соседи, и щёлкает пультом.

— Просто на воздух.

— Опять куришь?

— Нет, мам! Не начинай. Ты бы учуяла, если б я курила.

— А я и чую!

— Это от Матвея! — голос сам повышается. В городе я ни разу ни на кого не крикнула, а дома…

— Юль? — Максимка выглядывает из-за двери своей комнаты. — Ты идёшь?

Киваю и ныряю к нему.

Кровати для меня здесь не нашлось — моя сгорела, новую не покупали, я же тут всё равно не живу. Постелили матрас на полу. Максим сказал, что совесть мучает, поэтому спим мы вдвоём. На одном матрасе. Едим, разговариваем, играем в игры на телефонах. Со стороны, наверное, жалкое зрелище — нищета, матрас на полу. Но для нас это почти идиллия. Особенно когда чувствуешь запах нового дома. Древесина пахнет так, что не привыкаешь, а наслаждаешься каждый раз. С ней даже еда кажется свежее, вкуснее.

— Я прошёл его! Тот уровень, прикинь! — Максим закрывает за мной дверь, приглушая перепалку между мамой и братом. Привычные звуки. Даже без алкоголя они вечно что-то делят и ссорятся.

— А куда ты так резко убежала? — теперь он говорит тише, оглядывается. — Ты увидела кого-то из «этих»? Опять?

«Эти» — так он называет тени, которые я видела, пока Вера Михайловна не дала мне оберег. С тех пор я его не снимаю даже в бане.

— Нет, — морщу нос, нарочито смешно, чтобы он не боялся. — Не видела я «этих».

Мы снова усаживаемся на матрас. Куртку кидаю в угол, Максим уже полностью погружён в игру на моём телефоне. Разбросанные по полу инструменты для резьбы по дереву блестят новизной. На полке стоят его деревянные фигурки — пересчитываю, их уже десять. Солдатикам и супергероям не хватает только краски. Рассматриваю их, стараясь отвлечься от мыслей, но не могу выкинуть из головы слова той девчонки из «Звонка». Тени снова в доме? От них вообще нельзя избавиться?

Старые обереги, что Вера Михайловна давала, сгорели. Даже если какие и остались, под снегом не найдёшь. Но если один из «этих» и правда здесь — значит, где-то брешь. Значит, снова тащиться к ведунье за помощью. А там сейчас её внучка сидит. Со своей…

— Куда ты переключил?! Я смотрела сериал!

Мать переходит на ультразвук, и мои мысли разлетаются. Максим косится на меня, я закатываю глаза — мол, совсем уже с катушек съехала. Хочется ещё у виска покрутить, чтобы Максимка засмеялся, но сейчас не до шуток.

В груди холодеет, когда думаю, что он слушает это каждый день, пока меня нет. И ему тоже достаётся, я знаю. Мы договорились: в самые тяжёлые моменты он звонит мне со своего кнопочного телефона — того, что Матвей подарил на день рождения. Отдал свой старый, потому что купил новый. С работы его не увольняли уже три месяца — для Матвея это прогресс космический. Пить каждый день перестал, но по праздникам и выходным всё ещё бывает.

Вот и вчера тоже выпил.

После «ёлки» гуляла одна, ходила на поле, к ветру — сил набираться. Вдруг чувствую вибрацию. Сердце сразу ёкнуло, я ещё на экран не посмотрела, а уже знала — Максим.

— Ты где? — голос испуганный, будто я уже в город уехала. А оказалось, он домой пришёл, а там — бардак полный и музыка на всю. К Матвею друг пришёл. Собутыльник, если честно.

Я прибежала так быстро, будто ветром донесло. Чуть дверь с петель не снесла. Ярость внутри кипела такая, что даже не помню, как выгнала и Матвея, и его дружка, дядю Толю. Вместе с вещами выгнала — и всё равно было, что он участковый, и что с отцом они дружили. Они к нему и потопали, банкет продолжать.

А мать? Мать даже ухом не повела. После праздника тоже выпила, пришла и уселась у своего телевизора, как обычно. И ведь не пойму: почему она на Матвея так спокойно смотрит? Ему всё прощается. А меня воспитывает даже на расстоянии, из города. Но стоит ему посягнуть на пульт или на еду, что на завтра оставлена, — крику на всю улицу. Тут уж она замечает всё.

Мне в голову вдруг приходит идея. Может, проверить? Снять оберег. Посмотреть, есть ли здесь тени и сколько.

Не хочу. Очень не хочу снова видеть. Но нужно убедиться. Если верить Вере Михайловне, нечисть тянется к ссорам и негативу, а здесь его хоть отбавляй. Может, от этого тени и появились.

— Может, чаю? — спрашиваю у Максимки, под предлогом выйти из комнаты.

— А есть с чем? — не отрываясь от игры.

— Ну, я поищу. Хлеб, варенье?

— Давай.

Выхожу, стараясь незаметно проскользнуть на кухню, пока Матвей с мамой в зале что-то обсуждают. Вроде ссора притихла.

Руки начинают трястись. Сердце колотится, сбивая дыхание. Берусь за серую верёвочку на шее, закрываю глаза. Дыхание перехватывает, когда оберег оказывается в ладонях. Страшно открыть глаза без него.

Кладу на подоконник.

Секунда. Две.

Открываю глаза. Промаргиваюсь от света и медленно поворачиваюсь.

Сначала — ничего. Прислушиваюсь к голосам из зала. Смотрю в углы, жду боковым зрением знакомое шевеление.

Ставлю чайник на плиту. Тихо выхожу из кухни. Заглядываю в зал — и сердце проваливается в пятки.

Тень. Не одна.

Рядом с мамой, прямо за её спиной. Вторая ходит за Матвеем, выше его ростом. Кажется, она вот-вот склонится к его голове и поглотит. Меня начинает подташнивать.

Проскальзываю к комнате Максима. Приоткрытая дверь — я специально оставила, чтобы видеть, не заходя внутрь. Вроде чисто. Может, за него можно не бояться?

Выдыхаю.

И тут же боковым зрением ловлю движение. Та высокая тень — совсем рядом. Тошнота подкатывает к горлу. Я стараюсь не смотреть, но чувствую: она знает, что я её вижу. Если бы у неё были глаза, они бы пялились на меня в нескольких сантиметрах от лица.

Меня пробирает дрожь. Пулей залетаю на кухню, хватаю оберег, накидываю на шею. Волна облегчения прокатывается по телу. Больше никогда. Никогда не хочу снова это видеть.

Готовлю чай и нарезаю хлеб кусками, наливаю малиновое варенье в пиалку. Ставлю всё это на деревянную доску — вместо подноса. Руки до сих пор трясутся, поэтому двигаюсь медленно, стараясь не расплескать.

В коридор врывается Матвей. Врезается плечом, доска вылетает из рук, и всё, что я несла, за секунду оказывается на полу и на мне. Матвею достаётся больше всех — его футболка цвета хаки теперь в сладких разводах.

— Рукожопая! — орёт он, будто это я ношусь как угорелая.

— Ты не видел, что у меня в руках поднос? — мой голос срывается на мамин визгливый тон, и я осекаюсь. Не хочу продолжать эту перепалку. Просто собираю осколки, вытираю липкое месиво с пола.

Слёзы наворачиваются сами. Не пойму отчего. Я здесь всего пару дней, а уже хочу схватить Максима и сбежать с ним в город. Прятать в интернате — и то полезнее, чем здесь оставлять.

— Мне тоже чаю нальёшь? — кричит Матвей из зала. Уже в другой футболке, такого же цвета.

— У тебя руки есть!

— Юлька! — мама вклинивается. — Не будь засранкой! Нагрей на всех!

Молчу. Заливаю полный чайник, ставлю на плиту. Пока жду, слышу стук в дверь. Не иду открывать — я не одна, кто-нибудь другой сходит.

Стук повторяется.

— Да чтоб тебя! — топаю по коридору, громко, чтобы слышали. — Так сложно посмотреть, кто там?!

Распахиваю дверь со всей силы — накопившаяся злость ищет выход.

— Ой! — на пороге Марьяна. Чуть дверью не пришибла.

— Прости, — выдыхаю. — Ты чего тут?

Марьяна молчит. Просто поворачивается и смотрит в сторону дороги. Там, вдалеке, стоит Вера Михайловна. Не сразу понимаю, что это значит. А когда доходит — киваю Марьяне и закрываю дверь.

Иду за курткой в комнату. Максиму шепчу:

— Мне нужно выйти. Отвлечёшь их, если что?

Он сразу понимает — про Веру Михайловну знает. И что говорить о ней нельзя — тоже. По-взрослому кивает. Натягиваю куртку. Она громко шуршит, ещё и дверь скрипит. На пороге ловлю мамин окрик:

— Ты куда опять?

— Я рядом! Скоро буду! — бросаю и выскальзываю, пока не посыпались новые вопросы.

Накидываю капюшон, бреду в конец улицы, где ждёт Вера Михайловна.

— Здравствуйте.

Она в ответ улыбается. И снова это чувство — рядом с ней всегда так: вся нечисть вокруг просто исчезает. Над ней купол что ли какой, защитный?

— До меня слухи недобрые дошли, — говорит она и сразу тянется в карман куртки. Достаёт небольшой мешочек, в котором что-то перекатывается.

— Про нечисть? — догадываюсь. Смотрю на мешочек и понимаю — обереги. Новые, взамен тех, что сгорели.

Протягивает мне. Беру, взвешиваю на ладони — лёгкий, но внутри чувствуется что-то круглое, вырезанное из дерева, с узором в центре.

— В этот раз сделаем иначе, ладно?

Киваю, хотя понятия не имею, что именно будет иначе. Но знаю точно: это поможет.

— Сделай так, чтобы никого дома не было, — говорит она. — Снимешь свой амулет, проверишь, есть ли нечисть. Только потом обойди участок по углам, оставь обереги. Один спрячь над дверью. Если не получится — под крыльцо положи. Поняла?

— Поняла, но… — запинаюсь, поворачиваюсь к ней, прокручивая в голове её слова. — А вы уверены, что получится? У меня же нет способностей, как у вас.

Она хмыкает. Отводит взгляд куда-то в сторону, потом снова смотрит на меня и говорит странную фразу:

— Тебя Стрибог ведёт, Юленька.

Треплет по плечу, улыбается.

Я знаю про Стрибога. Читала всякое. Но не понимаю, что это значит на самом деле. То, что ветер даёт мне силы, — разве это значит, что сам бог на меня смотрит? Если бы так и было, наверняка помог бы с семьёй справиться. Или я что-то должна для него сделать? Жертву принести?

Жуть. Нет уж.

— Я не совсем понимаю, что это значит, — признаюсь честно.

— До какого числа ты в деревне? — спрашивает она вместо объяснений.

— До десятого.

— Вот и хорошо! Тогда будь готова к колядкам. Хорошо?

Я окончательно запутываюсь.

— А что на колядках будет?

— А мы к богам обратимся, да всю деревню наконец от нечисти избавим, — говорит она с такой спокойной добротой в голосе, будто на чай приглашает.

Я поправляю шапку, не зная, что ответить. Но в голове проносится: если нечисть уйдёт, за Максимку можно будет не бояться. Если нечисть не будет лезть в дом, может, и мама с Матвеем хоть немного успокоятся? Эта мысль даёт надежду. Хотя понятия не имею, как будет выглядеть этот обряд и что от меня потребуется.

— Юленька, — она смотрит на меня внимательно, — у нас в деревне впервые за долгое время сразу пятеро, за кем сила богов стоит. Давно такого не было. Твоя помощь для всех неоценима.

Я смотрю на неё во все глаза. Совершенно не понимаю, о чём она.

— Пятеро? — переспрашиваю, и голос звучит по-детски тонко.

— Я, тётя Лида, дядя Миша, моя внучка и ты.

Она замолкает, давая мне время осознать. Я слышу каждое слово, но поверить не могу. То, что я вижу тени, никогда не казалось мне чем-то, что сравнится с её силой.

— Я… я приду. Но мне нужно всё обдумать. Переварить.

Отхожу, но она окликает:

— Юленька! Ты зайди ко мне, как сможешь, ладно? Подготовиться надо.

— Хорошо. Спасибо за обереги.

— Ты справишься! — кричит вслед, когда я уже направляюсь к дому.

Тело дрожит мелкой дрожью. Но это не от страха. Странное ощущение — будто кто-то свыше наблюдал за нашим разговором, будто это было очень важно. И меня… благословили.