— В чём дело? — голос Юли врезается в тишину, и я вздрагиваю. — Почему твоя странная девочка из «Звонка» заявляется ко мне в спальню и просит выйти на разговор?

Она косится на Дару. Та стоит чуть поодаль, сложив руки на груди, и выглядит до неприличия довольной. Выполнила задание — можно похвалить. А я… я вообще не знаю, куда себя деть. Из всех людей, которых я могла сегодня встретить после погони по сугробам, Юля — последняя в списке.

Но вот она стоит передо мной. В чёрной куртке, серая вязаная шапка натянута почти до бровей, из-под неё выбиваются светлые пряди. Смотрит так, будто я ей должна по умолчанию. А я не знаю, что говорить — ситуация абсурдная до невозможности.

— Мы бы не побеспокоили, если б это не касалось ваших… — замолкаю, потому что голос звучит слишком напряжённо. Приходится выдохнуть. — Незваных обитателей дома.

Юля хмурится. Недоверчиво, цепко. Разглядывает меня, подливая масла в огонь моих ощущений, что мне здесь не рады. И молчит. Я чувствую, как щёки начинают гореть даже на морозе.

— Бесятина, что раньше тут жила до пожара, разбрелась по деревне, — встревает Дара, и в её голосе проскальзывает неуместная весёлость. — Одну из них мы нашли у вашей соседки, Марьяны. А сейчас этот товарищ снова в вашем доме.

Юля переводит взгляд на Дару. Задерживается на босых ногах, на белом сарафане. Странная девочка из «Звонка» — это ещё мягко сказано.

— Почему я тебя вижу? — спрашивает с раздражением в голосе.

Дара улыбается своей самой загадочной улыбкой и молчит. Юля фыркает. Смотрит снова на меня. Выжидающе. Руки в карманах куртки, поза закрытая, враждебная. И мне вдруг становится дико неловко — за то, что я вообще здесь стою, за этот разговор, за всё.

— Марьяна очень боится, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Этот бес сидел в её комнате, когда мы пришли. А потом сбежал. Похоже, в привычное убежище.

— В наш дом, — Юля заканчивает за меня, и в голосе прорезается металл. — Значит, пожар, что ты устроила, не помог? Ты просто сожгла дом, и тебя за это никто не наказал?

Голос её становится выше, и я чувствую — не просто злость. Что-то другое. Горькое, старое, копившееся всё это время. Обида. Справедливая обида. И от этого только хуже.

— Я не хотела жечь ваш дом, — говорю тихо, без защиты. Просто как есть.

Мы встречаемся взглядами. Секунда, другая, третья — никто не отводит. Не потому что хотим пересмотреть друг друга. Пытаемся понять. Сожалею ли я? Понимает ли она, что огонь был очищающим?

— Так, мне это надоело, — Дара вклинивается бесцеремонно, как умеет только она. — Будете в гляделки играть или делом займётесь?

— Моих дел здесь нет, — Юля дёргает плечом. — Обереги Веры Михайловны работают отлично. Пусть Лариса разложит по периметру участка — и дело с концом. А с моим домом я сама разберусь.

Разворачивается и идёт к калитке, накидывает капюшон, даже не оборачиваясь. Я смотрю ей вслед и чувствую себя последней дурой. Зачем я вообще пришла? Чего ждала?

— Нам нужно объясниться перед Ларисой, — говорю я Даре, когда мы остаёмся одни.

Она кивает и первой выходит на дорогу — не обратно к заснеженной тропинке, а в сторону дома, где нас ждут и, наверное, волнуются.

* * *

— То есть как — исчез? — Лариса теребит рукав кофты, только что выслушав весь рассказ. — А что же теперь делать? Оно может вернуться?

— Может, — мой голос звучит увереннее, чем я себя чувствую. — Но я думаю, есть способ защитить ваш дом. Хотя бы на время, пока мы разбираемся.

— Как?

Поворачиваюсь к Даре, ища поддержки, но тут же понимаю — это бесполезно. Она смотрит на меня с любопытством, но молчит.

— Бабушка сможет помочь, — говорю Ларисе. — Обереги поставить, чтобы эта тень обратно не сунулась. Я сейчас схожу к ней, всё расскажу. Думаю, она больше знает о том, что в деревне творится, подскажет, как дальше быть.

Лариса кивает, но в глазах всё ещё плещется тревога. Наклоняюсь, зашнуровываю ботинки — пальцы слушаются плохо, то ли от волнения, то ли от всего сразу. Поднимаю голову и через приоткрытую дверь вижу край Марьяниной кровати. Она там, сидит, притихшая. Сердце сжимается.

Как хочется помочь им прямо сейчас. По-настоящему, без беготни к бабушке за советом. Стою на пороге и чувствую себя ужасно беспомощной.

— Простите, — говорю, уже взявшись за ручку. — Что не помогла сразу.

— Ох, Саша, — Лариса качает головой, и в её голосе столько тепла, что у меня внутри что-то ёкает. — Я рада, что ты не отказала. Всем жителям деревни повезло и с твоей бабушкой, и, думаю, с тобой.

От этих слов под рёбрами разливается тепло. Но его тут же гасит холодная мысль: манипуляция. Хочет, чтобы я не бросила. Подкупает словами. Я даже усмехаюсь про себя — везде ищешь подвох, Сашка. Но если хотя бы часть её слов — правда, если хоть кто-то в этой деревне считает, что с моей бабушкой повезло, значит, я здесь не просто так.

— Я скоро вернусь, — обещаю и выхожу на крыльцо.

Морозный воздух снова холодит щёки, но на этот раз приятно — отрезвляюще, успокаивающе. Сердце стучит ровно, не выскакивая из груди.

Дара всю дорогу молчит. Идёт рядом, чуть улыбаясь чему-то своему, и в этой улыбке столько довольства, будто она только что выиграла спор.

— Получаешь удовольствие от этой беготни? — спрашиваю, косясь на неё.

— А ты сама как думаешь? — в голосе снова хитринка, но ноты выше, звонче. Словно она подзарядилась от всей этой суеты, набралась сил. Голос и правда звучит сильнее, чем утром.

— Судя по твоему виду, тебе нравится всё, что связано с быстрым перемещением по земле, — фыркаю я.

Дара смеётся — легко, довольно.

— А ты полежи на этой самой земле хотя бы год, посмотрим, как запляшешь, когда снова сможешь свободно перемещаться.

В её голосе нет обиды. Только констатация факта. Но мне всё равно хочется её пожалеть, обнять, сказать что-то тёплое. Будто это я виновата, что она не жила по-настоящему. Что меня не было рядом так долго.

Я отворачиваюсь, чтобы она не увидела этого в моих глазах. Смотрю на бабушкин дом, до которого уже рукой подать. И вдруг чувствую запах кокоса.

— Ника там, — подтверждает мою догадку Дара.

— Долго же тебя не было! — голос Ники доносится с кухни, и я уже на пороге слышу, как они с бабушкой вовсю сплетничают. Чайник, судя по звукам, только что вскипел заново.

— Не тебя, а вас, — Дара закатывает глаза с наигранной обидой, но Ника, конечно, этого не слышит. Бабушка тихо усмехается, услышав её комментарий.

— Привет, Ник. Бабуль, — перешагиваю порог и сразу врезаюсь в их уютное чаепитие. — У тебя ещё есть обереги, те, что ты Юле давала?

Улыбка с лица бабушки сползает. Она отставляет кружку и вопросительно поднимает бровь.

— Есть, конечно. А что? — она уже поднимается, направляясь к кладовой.

— Нечисть из дома Петровны по деревне разбрелась, — произношу, чувствуя, как внутри снова нарастает тяжесть. — У Ларисы с Марьяной один объявился. Марьяна его видит, боится сильно.

Бабушка замирает на мгновение, не глядя на меня. Потом скрывается в кладовой, оттуда доносится шорох, позвякивание. Выходит быстро, в руках — свёрток из плотной ткани. И уже через секунду накидывает куртку, на ходу застёгивает ботинки.

— Ты куда? — её молчаливая решительность выбивает из колеи.

— Оставайтесь с Вероничкой, отдыхайте, — бабушка натягивает шапку, поправляя выбившиеся пряди. — Я сама к Ларисе схожу, обереги отнесу.

— Но она меня просила! Я обещала вернуться! — в моём голосе проскальзывают обиженные нотки.

Бабушка оборачивается, и в её взгляде столько тепла, что внутри немного отпускает.

— Ты сейчас там не поможешь, Шурочка. Я просто разложу обереги по углам участка, над входом один повешу. Заговорённые они, чистой силой Матери-Земли защищены.

Я молчу. Бабушка знает, что делает. Но внутри всё равно царапает: Лариса пришла ко мне, я взялась помочь — и в итоге снова бегу за бабушкой. Обратись она сразу к ней, всё было бы проще. Я здесь лишняя. Неумёха.

Груз оседает в груди, тянет вниз. Снова ничего не вышло. И где я вообще могу пригодиться?

— Шурочка, — бабушка перехватывает мой взгляд и, кажется, читает всё, что я не говорю вслух. — Дело не в твоих умениях. Дело в том, что в деревне давно живёт. Ларисе с Марьяной повезло, что столкнулись с этим только сейчас. Я быстро.

Дверь за ней закрывается, оставляя нас с Никой в тишине.

— Что за странная деревня, — Ника наконец подаёт голос и снова подносит кружку к губам.

Опускаюсь на табуретку, и тело сразу наливается тяжестью. Разочарование липнет к груди, но Дара лениво забирает его — я чувствую, как оно сползает в сторону, тает. Она не особо старается, увлечённая сегодняшней беготнёй; сидит на подоконнике, болтает босыми ногами и довольно щурится на солнце.

— Чаю? — Ника уже тянется к чайнику, разливает по кружкам. Пар поднимается вверх, пахнет мятой и чабрецом. — Куртку хоть сними.

Точно. Стягиваю куртку, кидаю прямо на пол возле табуретки. Отпиваю. Травяной чай обжигает губы, но приятно. Ника смотрит вниз, на мою куртку, валяющуюся на полу, и, улыбнувшись, хмыкает.

— Что, нравится, когда я развожу беспорядок? — бурчу я в кружку.

— Ага, на тебя не похоже, — она тоже отпивает, потом смотрит на меня в упор. Глаза уже горят. — Так что я пропустила? Рассказывай всё! И чтоб никаких секретов! Ты же знаешь, я всё равно узнаю.

Улыбается ехидно, предвкушая.

Вываливаю всё как есть. Про вчерашнюю ёлку, про Артёма и Юлю — и как внутри всё вспыхнуло. Только когда дохожу до этого момента, Ника понимающе кивает — мол, вот оно что. Поджимает губы, но молчит. Потом про Дару — как она заговорила, как дядя Миша её увидел и даже не удивился. Ника ахает, подаётся вперёд.

— Дядя Миша? — переспрашивает. — А что он сказал? А ты что ответила? Ах, его мать была ведьмой! Я так и знала, что все старейшины связаны с магией!

Новость про дядю Мишу её цепляет больше всего. Я рассказываю подробности, а она ловит каждое слово, переспрашивает, уточняет.

Потом рассказываю про утро. Про Ларису, которая пришла за помощью — ко мне, не к бабушке. Про Марьяну, про тень, что сидела у неё за спиной. Ника хмурится, подаётся ближе. А когда я дохожу до того, как бес вылетел из комнаты и мы с Дарой погнались за ним по сугробам, её глаза становятся круглыми.

— Вы его догнали? — шепчет она.

— Он скрылся в доме Юли.

Ника открывает рот, но я её опережаю:

— И да, она вышла. И была не в восторге.

— Ох, — только и говорит Ника.

— Потом я вернулась к Ларисе, извинилась, что ничего не смогла сделать, хоть и обещала.

Ника качает головой, но больше не спрашивает. Вместо этого смотрит в окно. А я наконец вспоминаю про Артёма и рассказываю ей про его сообщения, про то, что мы так и не поговорили после «ёлки». И только я заканчиваю, как Ника вдруг показывает пальцем в окно:

— А, ну значит, пришло время. Вон он, идёт сюда.

Наклоняюсь над столом, смотрю на дом напротив. Артём выходит, быстро пересекает улицу и направляется прямо к бабушкиной калитке.