Всякая сила от земли коренится. Всякая ведунья — от рода. Не пытай, где твой дом — он там, где кровь твоя след оставила. Памятуй тех, кто до тебя жили. Их радости и обиды, их уменье прощать да терпеть — всё в тебе. Позабудешь прошлое — будешь аки тополиный пух. А вспомнишь — обретёшь корень под ногами.

Из тетради Ярины

Под ногами скрипит снег. Лариса то и дело оглядывается — будто боится, что я передумаю и сбегу обратно к бабушке. Я и сама пока не понимаю, как здесь оказалась. Полчаса назад доедала блины, а теперь шагаю за ней по заснеженной улице, и внутри всё дрожит — от страха и какого-то щемящего, незнакомого волнения.

— Я к тебе потому, — говорит Лариса, — что после того пожара у Петровны много чего в деревне началось. Ты, наверно, сама знаешь.

Она замолкает, ожидая моего подтверждения, но я не отвечаю. Знаю только, что Матвей после пожара по всей деревне разнёс, что видел за моей спиной чёрную тень. Беса, говорит. А люди слушают, да перешёптываются.

Щёки вспыхивают. Хочется провалиться в этот снег, прямо сейчас, и не вылезать. Но Лариса молчит. Просто идёт рядом и молчит.

Вот и Кузнечная. Ну конечно, откуда же ещё идут проблемы? Дома здесь беднее, чем на остальных улицах, а из-за сугробов кажутся ещё ниже. В отличие от нашей Заповедной, где снег чистят каждый день, здесь сплошные узкие тропинки, ведущие от дороги к домам — даже машина не проедет. Лариса показывает на калитку с облупившейся краской:

— Вот тут живём.

Она ведёт меня во двор, и пока мы не спеша пробираемся к крыльцу, рассказывает. Сначала про Юлю — что та ещё давно жаловалась на странное: тени видела, бесов, всякую нечисть. Мать её не верила.

— А после того пожара, летом, — Лариса останавливается у двери, — у нас дома началось.

Я сглатываю.

— Марьяна, дочка моя, ей одиннадцать. Спокойная всегда была, тихая. А теперь… просыпается по ночам. Говорит, кто-то зовёт её — голос прямо в голове. По имени. Почти каждую ночь.

Она проводит дрожащей рукой по лицу — я вижу, как ей страшно, а чтобы унять дрожь, она снова прячет ладони в варежки, достав их из карманов.

— Сначала я думала — возрастное. Подростки, знаешь, всякое мерещится. А потом она про сон рассказала. Про Красную Гриву.

У меня перехватывает дыхание.

— Говорит, лошадь к ней приходит во сне. Огненная. Грива горит, глаза светятся. И когда она рядом — голос замолкает, тихо становится. А как просыпается — снова начинается.

В голове проносятся мысли, осознания. Грива приходит к ней. Защищает?

— А недавно… — Лариса оглядывает окно веранды и понижает голос — Недавно я сама увидела. В отражении зеркала, на кухне. Рядом с Марьяной, за её спиной — тень. Стоит и смотрит на неё. Я закричала, свет везде включила — никого. Но я видела, Саша. Своими глазами видела.

Она хватает меня за руку. Пальцы холодные, даже через варежку чувствую.

— Я поэтому к тебе, — шепчет.

И тут меня накрывает понимание. Юля видела тени. Матвей видел за мной «беса». А теперь что-то похожее объявилось у Марьяны. После пожара. После того, как я… после того, как Дара…

Лариса смотрит на меня с такой надеждой, словно я правда могу всё. Я понимаю, почему она позвала именно меня, не бабушку, не тётю Лиду: раз за мной тот «бес» ходил — значит, я с ними связана. Значит, могу справиться и с её бесом. Договориться. Прогнать.

В горле пересыхает. Хочется сказать: «Я не с ними, я не такая». Но вместо этого я просто киваю.

— Начнём с комнаты Марьяны? — спрашиваю, не отводя взгляда.

Она кивает, и плечи её чуть опускаются — только сейчас, кажется, поверив, что я правда согласилась помочь.

Дара, молчавшая всю дорогу, переступает порог дома следом за нами — и вдруг становится другой. Суетливой. Вертит головой, оглядывает углы, втягивает носом воздух. Я даже не знала, что она умеет принюхиваться.

— Вонь, как от старых носков, — ворчит Дара, смешно морщась.

Она ловит мой непонимающий взгляд и поясняет, будто это самое очевидное дело:

— Так бесы воняют.

Дара, — мысленно обращаюсь к ней, — я ни разу не видела бесов. Я не знаю, что делать.

Она оборачивается, смотрит на меня, округлив глаза — будто только что вспомнила, с кем имеет дело. С местной ведьмой-неумёхой.

— Я помогу. Надо найти его и отправить обратно. Анна тоже не видела, но делала такое много раз. А я была проводником между вашим миром и потусторонним.

Говорит это вслух — спокойно, уверенно, зная, что Лариса не услышит. Я киваю ей с благодарностью, и в груди уже не страх, а решимость.

Постучав три раза, я медленно открываю дверь в комнату Марьяны.

— Привет, — говорю как можно мягче, с доброй улыбкой.

Марьяна сидит на кровати, поджав под себя ноги. Я узнаю в ней ту девчонку — это она играла меня в спектакле о Красной Гриве. В руках — альбом и карандаш. Поднимает на меня глаза: тёмные, внимательные, с тенью той усталости, которую я уже научилась узнавать.

— Здравствуйте, — произносит тихо. Удивительная перемена: от вчерашней весёлой девочки нет и следа.

В комнате сумрачно — бирюзовые шторы задёрнуты, и свет падает только на порог, где стою я.

— Можно? — киваю на стул у письменного стола.

Она кивает, не сводя с меня глаз. Кажется, немного стесняется того, что именно я здесь, но старается не показывать волнения.

Сажусь. Дара остаётся в дверях — я чувствую её присутствие, хотя не вижу. Лариса замерла в коридоре, не решаясь войти.

— Я Саша, — представляюсь.

— Я знаю, — слегка улыбается мне.

— Значит, знаешь, зачем я здесь?

Кивает.

— Из-за тени.

Перевожу взгляд на её стол — на нём рисунок красной лошади.

— Это Грива?

— Да. Она защищает меня во сне. Нарисовала, чтобы засыпать было не страшно.

— Красиво, — говорю честно.

— А ты… — Марьяна мнётся, — Гриву тоже видела такой, как я нарисовала?

— Да, очень похоже.

— А насколько близко ты её видела?

— Я прикоснулась к её голове. Прямо как ты в том спектакле, — улыбаюсь ей.

Марьяна замирает, будто в шоке. Мне приятно — и от того, что Грива была ко мне так благосклонна, и от того, что Марьяна этому искренне удивляется.

— А я-то думала, что это слухи, — заключает она и улыбается своим мыслям.

Я наконец решаюсь спросить главное:

— Ты чувствуешь эту тень? Сейчас?

Девочка молчит долго. Потом медленно кивает, и в её глазах проступает страх, который я уже видела у Ларисы на крыльце.

— За спиной, — шепчет. — Как будто кто-то держит за шею. Холодно. И дышать тяжело.

— Дай руку. Я хочу попробовать почувствовать то, что чувствуешь ты.

Марьяна смотрит на мою ладонь, потом на меня. Колеблется. Но всё же вкладывает свою руку в мою. Пальцы холодные, чуть влажные.

Я закрываю глаза.

И вдруг чувствую. Тяжесть. Не в комнате — во мне. Давит на грудь, наваливается на плечи, будто кто-то невидимый уселся сверху и не слезает. Липкий, тягучий холод разливается внутри, отдаёт в затылок.

— Он прямо за ней, — тихо говорит Дара.

Я открываю глаза. Она стоит в дверях, вглядываясь в самый тёмный угол комнаты. Я сжимаю руку девочки крепче. Марьяна вздрагивает, но не отдёргивает ладонь.

— Где именно? — мысленно спрашиваю у Дары.

— Левее. Прямо за плечом. Он её душит, Саша. Не руками — страхом. Видишь?

Я не вижу. Но чувствую. Тяжесть смещается, перетекает — и я понимаю, где он: за её спиной, чуть слева, там, где холод впивается в шею.

И вдруг — рывок. Резкий, как удар сердца. Тяжесть дёргается и начинает ускользать.

— Он уходит! — кричит Дара. — Бежим!

Я выпускаю руку Марьяны, вскакиваю. Девочка смотрит на меня расширенными глазами.

— Оставайтесь в доме! — бросаю на ходу и вылетаю в коридор.

Лариса стоит у входа, открывает рот, чтобы спросить, но я проношусь мимо. Дара уже за дверью — я чувствую её зов, как нить, тянущую вперёд.

Вылетаю со двора Ларисы, перемахиваю через невысокий серый забор и проваливаюсь в сугроб по колено. Тропинка здесь когда-то была, но давно — теперь только ровное снежное поле до самых огородов соседней улицы. Выдергиваю ногу, делаю шаг, снова вязну. Снег набивается в ботинки, холод обжигает щиколотки, но останавливаться нельзя. Бес где-то там, я чувствую его ускользающий холод в груди, и если сейчас потеряем — всё, не найдём.

— Быстрее! — Дара летит над снегом, ей легко. — Он к домам жмётся!

Я бегу, проваливаясь, спотыкаясь, хватая ртом морозный воздух. Огороды кончаются, впереди вырастают заборы, и я вдруг понимаю, где мы. Последний дом на Кузнечной. Новенький сруб, ещё не успевший потемнеть.

Юлин дом.

Тяжесть в груди обрывается. Всё. Он там.

Я застываю, утопая в сугробе, и смотрю на свежие стены, на окна, за которыми теплится слабый свет ламп.

— Чего стоишь-то? Надо предупредить! — Дара нетерпеливо дёргается рядом.

— Это же дом Петровны, — выдыхаю я и устало плюхаюсь пятой точкой в мягкий снег.

И внутри всё холодеет уже не от беса. Стучать в эту дверь? Ждать, когда сама Петровна выйдет и выльет на меня помои? Не думаю, что она мило поприветствует меня после того, как я сожгла их старый дом. Да она меня на порог не пустит, даже слушать не станет.

А если Юля откроет? Представит, что я пришла на разборки из-за Артёма? Или подумает, что я выслеживаю её? В лучшем случае захлопнет дверь перед носом, в худшем — вцепится в волосы прямо на пороге.

— Что нам делать? — шепчу я.

Дара смотрит на меня, и в её глазах проскальзывает понимание — она наконец чувствует, почему я не могу просто подойти.

— Я зайду незаметно, — говорит она уже спокойнее. — Проведаю, кто чем занят. Меня они не увидят. А тень я точно почую, где спряталась. Жди здесь.

Она исчезает раньше, чем я успеваю кивнуть. Остаюсь одна посреди сугроба, у чужого забора. Прячусь за сухим кустом, хоть и понимаю, что со стороны выгляжу как законченная психопатка. Вжимаю голову в плечи и считаю про себя.

Минута. Две.

В кармане вибрирует телефон. Достаю — Артём.

«Куда ты пропала?»

О, да так: просто стою у дома твоей бывшей. Выгляжу как сталкер. Хлюпаю водой в ботинках — попавший туда снег уже растаял. И жду, когда мой дух-помощник проверит, не затаился ли у них в углах бес.

Убираю телефон, не отвечая. Пока не хочу. Снова оглядываю дом, прислушиваюсь.

Дара, пожалуйста, быстрее.

Ещё несколько минут тянутся бесконечно. Я уже думаю уходить, как из-за угла дома появляется знакомый силуэт. Выдыхаю с облегчением.

Но следом за Дарой выходит Юля.