Не един вид огня. Есть пламя ярое, пожирающее — от гнева сердечного возгорается. Таким огнём Сварог стражей наделяет. Да только грань меж защитой и местью тонка, как лёд по весне. Вопрошай себя, когда жар в груди закипит: сжечь хочешь али обогреть?

Дитя Сварога, запомни: не пламя ты. Ты — свечу держащий. И лишь от тебя зависит, что останется, когда догорит она, — пепел али свет.

Из тетради Ярины

Я мечтала задать эти вопросы полгода. Полгода они мучили меня, не давая уснуть. И теперь, когда Дара снова говорит, я могу задать их все — укутавшись в одеяло, игнорируя сообщения от Артёма, не отвлекаясь даже на редкие фейерверки, которые то и дело освещают тёмную спальню. Дара каждый раз выглядывает в окно, чтобы проводить взглядом очередной всполох, а я с нетерпением расспрашиваю, не в силах остановиться.

— А что тогда случилось в развалинах? Как тебе удалось очиститься от той тьмы? — спрашиваю почти шёпотом.

— Я ничего и не делала, — пожимает плечами, возвращаясь на кровать, садится рядом.

— Это Анна сделала, да? Через моё тело?

Дара молчит несколько секунд, теребит край сарафана.

— Ну… Можно и так сказать. Наверное.

— А о чём вы тогда говорили с Артёмом на Иван Купалу? Тебя ведь почти весь день не было! Я у него спрашивала, но он сказал, что обещал тебе не говорить. Что это за секрет?

Дара хмурит брови, заглядывает мне в глаза.

— А ты сама не догадываешься?

— Нет, Дара, скажи мне. Я иногда уснуть не могу от этих секретов.

— Может, как раз именно сны тебе помогут всё узнать? — В её голосе проскальзывает знакомая хитринка. — Там, знаешь, много подсказок можно увидеть.

— Увиливаешь от ответа?

— Наоборот. Подсказываю. — И снова эта улыбка, от которой внутри разливается тепло. — Не будешь вовремя ложиться спать — быстро постареешь.

— Я же ведьма. Ведьмы не стареют. Ты мою бабулю видела?

Дара тихо смеётся, и я наконец чувствую, как тяжелеют веки. Зеваю, утыкаясь носом в подушку.

— Когда я проснусь, ты ведь будешь рядом?

— Конечно буду, что за расспросы такие? — В её голосе наигранная раздражительность, но глаза смеются.

— Просто хочу быть уверена. Так я быстрее усну.

— Спи, Сашка. И пусть во сне ты найдёшь всё, что ищешь. А главное — дорогу назад.

Сон приходит не сразу. Сначала — темнота, тягучая, как мёд. А потом я просто оказываюсь там.

Лес. Наш лес, но будто сдвинутый во времени — тропинки те же, но пахнет иначе: дымом, травами, ещё чем-то тёплым и домашним. Я сижу на бревне у костра, и руки мои… они не мои. Чуть старше, с тонкими колечками на пальцах, которых я никогда не носила. Рядом возится маленькая девочка. Лет шести, в длинной рубашонке, босая. Тёмные вихры торчат в разные стороны, на щеке — пятно сажи.

— Ма-ам, — тянет она капризно, дёргая меня за рукав. — Я кушать хочу.

Голос тоненький, сонный. Она трёт глаза кулачком и смотрит на меня с таким доверием, что у меня внутри всё переворачивается.

— Сейчас, Дарушка, — слышу я свой голос, но он чужой, низкий. — Дай кашку сварю.

— Не хочу кашку! — Она топает босой ногой по траве и тут же тянется ко мне на руки. — Хочу блинов. Ты вчера пекла, а я мало съела.

Я подхватываю её, усаживаю на колени. Она маленькая, лёгкая и пахнет молоком. Обнимаю её, и меня накрывает такой волной нежности, что дышать трудно.

— Будут тебе блины, — говорю я, и пальцы сами гладят её по голове, путаются в вихрах. — Куда ж я от тебя денусь.

Девочка прижимается ко мне, зевает, закрывает глаза. Костер тихо потрескивает, лес шумит. И так хорошо, так спокойно, что хочется, чтобы этот миг длился вечно.

А потом — темнота. И тишина.

Просыпаюсь рывком.

В комнате светло. Зимнее солнце пробивается сквозь занавески, рисует на полу золотистые полосы. Где-то на кухне бабушка гремит посудой.

Я лежу, глядя в потолок, и пытаюсь поймать ускользающие обрывки сна. Девочка. Костёр. Блины. И это странное чувство, будто давным-давно я потеряла что-то очень важное, а сейчас только что нашла.

Поворачиваю голову.

Дара сидит в углу на табуретке, поджав под себя босые ноги, а в её взгляде — ни удивления, ни вопроса.

— Долго спишь, — говорит она. — Я уж думала, ты до обеда проваляешься.

Я молчу. Она же и так всё знает. И всегда знала.

— Ну и что там? — Дара склоняет голову набок, чуть улыбаясь. — Блинов напечь успела?

У меня перехватывает дыхание. Приподнимаюсь на локтях.

— Ты…

— Что? — пожимает плечами, но глаза смеются. — Просто спросила. Так успела или нет?

Я смотрю на неё и понимаю, что вслух говорить почему-то страшно.

— Не помню, — шепчу.

— Врёшь, — спокойно говорит Дара. И отворачивается к окну, давая мне время. — Ничего, бабуля твоя напекла уже.

Бабушка на кухне напевает весёлый мотив. А я рассматриваю Дару, и внутри у меня ворочается тяжёлый вопрос, который я пока не готова задать.

На кухне жарко от плиты. Бабушка стоит у печи в цветастом фартуке, напевая весёлый мотив. Она переворачивает блины, и они шлёпаются на сковородку с довольным шипением. На столе уже гора готовых — румяных, кружевных, в мелкую дырочку.

— Проснулась, соня? — оборачивается она. — Садись, пока горячие.

Я плюхаюсь на табуретку, собирая волосы в небрежный пучок. Дара остаётся в дверях кухни — прислоняется к косяку, скрестив руки на груди, и наблюдает. В её взгляде — любопытство и сонливость, как будто она тоже только что проснулась вместе со мной.

— Бабуль, это безумие какое-то. Ты с утра встала и напекла? — макаю в сметану первый блин, обжигаясь.

— А что мне, не для кого стараться? — Она пододвигает мне кружку с чаем. — Вон, отощала вся.

Дара тихо хмыкает из своего угла. Бабушка косится на неё, и в глазах у обеих проскакивает какое-то взаимное понимание, от которого мне становится спокойно.

Я доедаю второй блин и вдруг вспоминаю вчерашнее. Всё сразу — и вспыхнувшую ёлку, и Дару, и дядю Мишу на заднем дворе.

— Бабуль, — отставляю кружку. — А дядя Миша… Он же видел Дару. Вчера. И как будто привык к такому.

Бабушка, закончив выпекать последний блин, выключает плиту и присаживается за стол.

— Видел, значит, — доливает себе в кружку кипятка.

— И не удивился вообще. Почему?

Бабушка вздыхает, поправляет седую прядь у лица.

— Миша много чего видит, Шурочка. И всегда видел. Просто молчит всю жизнь.

— То есть он тоже… Кто? Ведьмак? — недоверчиво хмыкаю я.

— Не совсем. — Бабушка подбирает слово. — Мать его, царство ей небесное, старостой была до него. Всю жизнь Велесу служила, скотину берегла, границы деревенские охраняла. Ей многое открыто было. А Миша — единственный сын, отец рано умер, он на себе всю семью вытянул. Работал с утра до ночи, не до учёбы ему было. — Она замолкает на мгновение. — Видит он. Не всё и не всегда, а когда надо — видит. И место старосты ему по праву принадлежит, хоть он дара и не развивал.

— Так он мог бы… колдовать? — спрашиваю тихо.

— Мог, — кивает бабушка. — Выбрал другое. Семью выбрал, хозяйство, деревню. Теперь за всех нас отвечает, хоть и не просил об этом.

Я смотрю в окно, переваривая.

— Ну вот, опять задумалась о своём, внучка, — бабушка пододвигает мне ещё блин. — Ешь давай, а то остынет. Успеешь ещё надуматься.

Я послушно откусываю. Блин тает во рту — тонкий, кружевной, с хрустящими краями. Зимнее солнце уже вовсю заливает кухню, скользит по клетчатой скатерти, кружевным занавескам, по Даре. Она стоит у окна, запрокинув лицо к свету, и жмурится, как кошка.

Чувствую, как губы сами расползаются в улыбку. Ловлю своё отражение в зеркале над комодом: взъерошенный пучок на голове, набитый блинами рот, счастливые глаза — вид такой дурацкий, что я давлюсь от смеха. Чай плещется через край кружки, капает на скатерть. Бабушка поднимает бровь на моё странное поведение.

— Спасибо, — говорю вдруг ни с того ни с сего.

— За что?

— За всё. За блины. За то, что ты есть. За то, что Дару принимаешь.

Она смотрит на меня долгим взглядом, и в её глазах что-то теплеет.

— Дурочка ты, Шурочка, — бабушка встаёт, гладит меня по голове тёплой ладонью и целует в макушку. — Это ж счастье, когда все дома.

Наше безмятежное утро прерывает скрип калитки, а затем громкие шаги у двери. Кто-то старательно отряхивает ноги от снега. Потом дверь открывается, впуская клуб морозного пара, и на пороге появляется женщина. Лицо знакомое — кажется, я видела её на празднике. Средних лет, румяная с мороза, в красной шапке и тяжёлой дублёнке.

— Вера Михайловна, доброе утро! — говорит она громко, снимая шапку. Волосы у неё светлые, чуть влажные от снега, рассыпаются по плечам. Улыбается широко, открыто, но я даже с кухни чувствую — на душе у неё неспокойно.

— Лариса? Доброе утро! — бабушка выходит в прихожую, снимая фартук. — Зачем пожаловала?

— Да я к вам по делу. Помощь мне нужна, да только не совсем обычная у меня проблема.

— Ну проходи, рассказывай. Или наедине нужно? — бабушка кивает в сторону кухни. — А то мы с Шурочкой ещё завтракаем тут.

Лариса мнётся на пороге, переступает с ноги на ногу.

— Ой, Вера Михайловна, дак вот как раз Саша-то мне и нужна.

От неожиданности чай затекает не в то горло. Кашляю, нелепо, взахлёб, прикрывая рот рукой. Дара хмыкает из своего угла, но быстро прячет улыбку.

— Саша, — Лариса делает шаг в кухню, смотрит на меня с надеждой. — Не могла бы ты мне помочь? Думаю, только у тебя получится.

Она замолкает, мнёт варежки в руках, и во взгляде её — такая тёмная тревога, что у меня внутри всё холодеет. Она явно не знает, с чего начать, и от этого становится только тревожнее.

Я сглатываю. Ко мне. Впервые пришли не к бабушке, не к тёте Лиде. Ко мне.

От предчувствия по спине пробегает холодок, потому что в её глазах я читаю то, что она не говорит вслух: это не мёртвые, не трава, не вода. Это то, с чем справлюсь только я. Если вообще справлюсь.

Грудь наполняется тяжестью, где трепет, страх и волнение сплелись в один тугой узел. Ведь я же хотела. Столько раз думала, как буду помогать, как люди будут приходить ко мне с настоящими бедами. А теперь, когда это происходит… Комок встаёт в горле. Я перевожу взгляд на бабушку — она спокойна, чуть заметно кивает, с лёгкой улыбкой и гордостью.

— Хорошо, — киваю, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Что случилось?