«Мать-Земля рождает множество жизней. Одни травы лечат, другие — калечат. Один корень даёт горький побег, а другой, с той же грядки — сладкий. Почва одна, а семена разные. И для каждого она найдёт своё применение, даже если вначале его не разглядеть. Иной росток, покажется чужеродным, но и у него своя роль в великом круговороте.»

Из дневника Ярославы

— Подумай, — говорит Дара в ответ на моё молчание.

А я просто не знаю, что сказать. В голове проносятся сотни мыслей — от принятия её предложения до попыток понять, как её уничтожить.

Спустя несколько минут наедине с ней первоначальный страх начал отступать, уступая место жгучему любопытству. Что ей от меня нужно? Почему она хочет помогать именно мне? Зачем ей я? И кто была её хозяйка? Вопросов возникало всё больше.

— То присутствие на тропинке, что я чувствовала… Это была ты?

— Конечно, — отвечает она с лукавой улыбкой. — Я пыталась проявиться сразу, хотела, чтобы ты меня нашла. Но не вышло — Мать-Земля не отпускала. — Она пожимает плечами, будто это пустяковая помеха, и снова погружается в изучение комнаты.

Я обдумываю её странный ответ, затем задаю новый вопрос:

— А бабушка Ники, Валентина… Она пыталась показать, где ты спрятана?

— Она должна была с помощью ритуала вернуть меня обратно… туда, откуда я пришла. Но я не послушалась и уговорила её просто спрятать меня на время, — отвечает Дара, уставившись в окно.

— Зачем?

— Как это зачем?! — снова хмурится. — А если бы тебе сказали, что сейчас тебя отправят в небытие, и ты перестанешь существовать, что бы ты сделала? — она складывает руки на груди, и я замечаю, что кончики её пальцев такие же тёмные, как у деревянной куклы. — Конечно, я уговорила Валентину меня спрятать! Она просто хотела избавиться от меня, чтобы я не пугала Веронику и её родителей, когда они приезжали. А я не хотела исчезать. Поэтому она и закопала меня на перекрёстке.

— У дороги к дому ведьмы? — до меня доходит.

Она улыбается вместо ответа. Конечно, она хотела быть ближе к месту силы, чтобы позже её кто-то нашёл, кто сможет дать ей возможность существовать.

— А почему тогда моей бабушке ты не показывалась? Почему она тебя не нашла?

— Хм… — её тон меняется, становится тише, она отворачивается. — Таким, как твоя бабушка, такие, как я, никогда сами не показываются.

— Почему?

— Она — светлая ведьма. Высшие силы её оберегают.

— А ты что, с тёмными? — спрашиваю я, не до конца понимая этих определений.

— Моя хозяйка, Анна, тоже была светлой. А вот тот мужчина… — она замолкает на полминуты, подходит к зеркалу. Её отражение искажается, превращаясь в размытую тень с двумя угольно-чёрными точками вместо глаз. Похоже на то отражение, что я видела в кладовой… — Он осквернил меня своей тьмой. И просто выбросил. Теперь я — такая. — она смотрит на свои тёмные руки, на которые едва падает свет из окна.

— То есть, если моя бабушка увидит тебя… то… избавится?

Она резко поворачивается ко мне, и в её глазах мелькает настоящий, животный страх.

— Пожалуйста! Я сделаю всё, что попросишь! Только не отдавай меня ей! Я могу забирать твои плохие мысли, твою неуверенность, делать тебя сильнее! Я буду служить только тебе! Я просто хочу помогать, пожалуйста! Не отдавай меня никому! — она смотрит на меня умоляющим, жутким взглядом, полным надежды и отчаяния.

— Если моя бабушка захочет тебя изгнать… почему ты думаешь, что я не захочу? — эта мысль тревожит меня. Если она тёмное существо, можно ли ей позволять находиться рядом? Не опасна ли она?

— Может, и захочешь… Но попытка — не пытка. Я знаю, о чём ты думаешь, чую твой страх. Но я никому не наврежу, пока ты сама не захочешь этого. Ты должна лишь связать нас вместе — и ты почувствуешь мою силу, а я — твою.

Молчу несколько минут, а она ждёт, не двигаясь, уставившись в мои глаза. Внутри — метеж. Настоящая буря из страха, недоверия и… жгучего, запретного любопытства. Разум кричит «нет», перечисляя риски: тёмное прошлое, ужас, который Дара испытывает перед бабушкой, её непредсказуемость. Но есть иное — глухое, настойчивое чувство, проросшее под сердцем.

Я вспоминаю, как всё начиналось. Просьба Ники, дневник, невидимая нить, что вела меня по тропинке прямо к ней. Слишком много «случайностей», выстроившихся в причудливый узор. Как будто кто-то или что-то большее нас свело. Отказываться сейчас — всё равно что оборвать эту нить, так и не узнав, куда она вела.

До конца не понимаю, почему, но чувствую: она должна быть со мной. Это не логика. Это — уверенность, прорастающая из самых глубин. Я доверяю этому чувству. Доверяю тому пути, что привёл меня сюда.

— Как… связать нас? — наконец выдыхаю я, отдаваясь течению, что несло меня все эти дни.

Дара улыбается — по-настоящему, широко, обнажая ровные зубы. Она просияла, окинула взглядом комнату и дотронулась до своего колье из жёлтых бусин.

— Есть у тебя какое-нибудь украшение? То, что можно повязать на руку… или на шею?

Вспоминаю, что взяла с собой. Открываю ящик комода и достаю небольшой тканевый мешочек. В нём — пара колец и браслет на резинке, сплетённый из амазонита нежно-голубых и зелёных оттенков.

— Подойдёт?

Дара снова просияла.

— Теперь возьми куклу, сними с неё моё колье и надень свой браслет.

Я аккуратно достаю деревянную фигурку из рюкзака. Колье уже не снять, поэтому приходится разорвать. Затем наматываю свой браслет на шею кукле в несколько оборотов. Осматриваю результат и поворачиваюсь к Даре. В этот момент она уже любуется новым украшением на своей шее, вертя его в лучах света.

— Спасибо за подарок, Саша! — она берёт края сарафана и делает игривый реверанс. — Теперь я буду служить тебе. Со временем ты почувствуешь мою силу, а я — твою. Мы связаны. Как ведьма и её прислужница.

— Эм… Не знаю, что сказать, — я встаю рядом. Мы смотрим друг на друга. — Пожалуйста… Наверное.

— Ты не пожалеешь! Обещаю. С моей помощью тебе будет легче. Я расскажу тебе всё-всё, что узнала за своё долгое существование. — Она снова улыбается, и я не могу сдержать ответной улыбки. — Я так рада, что наконец могу быть видимой! Пусть пока только для тебя…

— Пока? — переспрашиваю я, и в голове тут же проносятся картины из её прошлого, о котором она только что говорила.

— Раньше, когда Анна была жива, я могла проявляться так, что обычные люди видели меня — кошкой, собакой, даже знакомым человеком! Конечно, оставаться невидимой куда проще, но колдуны и ведьмы всё равно чуяли моё присутствие. А вот в виде птицы или, скажем, волка… это уже куда сложнее, — она говорит это с такой лёгкостью, будто перечисляет свои любимые наряды.

— Видимо, с твоей Анной тебе было весело? — предполагаю, пытаясь представить эту связку — ведьму и её озорную спутницу.

Дара печально опускает голову, и её внезапная тишина кажется громче любых слов.

— Что с ней случилось? — осторожно спрашиваю.

Она поднимает на меня свои бездонные глаза, и в них читается понимание, которого не должно быть у такого, казалось бы, юного создания.

— То же, что рано или поздно случается со всеми смертными. Что однажды случится и с тобой.

Её слова повисают в воздухе, напоминая о бренности всего, что мне дорого. О маме, папе, бабушке… Обо мне самой. Это уже не мистическая сказка, а суровая реальность, пришедшая в мою жизнь вместе с этим существом из иного мира.

Подумать только, всего несколько дней назад я была в городе и размышляла о таких приземлённых вещах: что взять с собой в поездку, как там отношения у моей одноклассницы Леры с её новым парнем, что мама приготовила на завтрак… А сейчас я сижу в комнате и веду неторопливую беседу со сверхъестественным существом из нематериального мира, и мы говорим о смерти. Мои прежние заботы кажутся такими игрушечными, такими немыслимо далёкими, что по губам пробегает лёгкая, почти невесомая улыбка.

— Знаю, о чём думаешь, — зеркалит мою улыбку Дара. — Поверь, тебе ещё предстоит столкнуться с таким, о чём ты и понятия не имеешь. Но ты привыкнешь. Только, пожалуйста, не разговаривай со мной вслух на людях, а то решат, что ты не в себе.

— Пффф, ха-ха-ха! — Я внезапно взрываюсь таким смехом, что из глаз тут же брызгают слёзы. Я сошла с ума? Смеюсь, пока в комнате стоит призрачная девушка, только что говорившая о смерти. Но не могу остановиться и продолжаю хохотать, как, кажется, никогда в жизни не смеялась. Мышцы живота сводит, я хватаюсь за него, и это лишь подливает масла в огонь — теперь я хохочу ещё и от абсурда, от этого дикого, нервного, неконтролируемого припадка. Дара просто смотрит на меня с той же неизменной улыбкой, и от контраста между её спокойствием и моей истерикой мне становится ещё смешнее. Лишь через пару минут, уже почти задыхаясь, я наконец успокаиваюсь, и Дара произносит:

— Пожалуйста, — она отворачивается и теребит свой сарафан, словно ожидая похвалы за какой-то тайный хороший поступок.

— Что ты сделала? — спрашиваю я, вытирая слёзы с лица.

— Облегчила твою голову. Так лучше?

Я и правда замечаю — даже физически голова стала легче, а ум прояснился. Словно я выпустила наружу все накопившиеся эмоции, и мысли перестали носиться вихрем, как сумасшедшие.

— Ого. Мне кажется, я даже… видеть стала лучше. Как ты это сделала?

— Я просто… съела твои плохие, грызущие душу чувства. Это делает меня сильнее, а тебя — легче, — и снова эта загадочная улыбка.

— А с Никой ты тоже так делала?

— С Вероникой? Конечно! Она с малых лет страдала этим недугом.

— Каким?

— Не знаю, как сейчас такое называют. Раньше это было что-то вроде «ветра в голове». Сидишь, а мысли — как испуганные воробьи, во все стороны разлетаются, и не соберёшь.

— А… что-то вроде СДВГ? — предполагаю, накладывая старинное описание на знакомые современные понятия.

— Не знаю, что за буквы. Для меня они — просто звук, — пожимает плечами Дара. — Её мысли меня кормили, и потому она могла меня видеть. Потом я подпитывалась и страхами её родителей. А она… она надела на меня свою жёлтую фенечку и связала нас.

— То есть, пока я её не разорвала, вы были связаны?

— Не совсем. Когда её бабушка меня закопала, она провела очищающий ритуал, и я больше никому не принадлежала. Только вот на чёрную магию это не подействовало, — она смотрит на свои почерневшие руки и слегка дотрагивается до кожи у глаз. — Думаю, от этого уже не избавиться…

— А что с того, что на тебе эта тьма? — осторожно спрашиваю.

Она снова хмурится, что-то вспоминая:

— Когда Анны не стало, тот колдун… явно затевал что-то недоброе. Он осквернил меня в тот миг, когда украл из дома моей хозяйки, взял в свои грязные, в крови, руки. Сделал проводником… для бесов — она морщится от отвращения. — Он передал мне часть своей испорченной магии, а я, не желая того, отдала ему часть своей. Найти его потом я не смогла.

В её голосе слышится ярость — и я чувствую, как она становится моей. Пальцы непроизвольно сжимаются, а в груди закипает тот же чёрный, горький гнев.

— Он точно слышал, как я умоляла его остановиться, как грозилась найти всю его семью… но он делал вид, что не слышит, хотя смотрел прямо мне в лицо и продолжал начитывать эти страшные слова! Я знаю, что он уже мёртв. Но жалею, что не я приложила руку к его кончине.

От её рассказа у меня буквально отвисла челюсть. И сквозь шок пробилось острое, щемящее чувство жалости. Её не просто осквернили, а сломали её природу и выбросили, как мусор. Я даже не знала, что сказать.

— Есть способ… помочь тебе? Как убрать эту тьму?

— Не думаю, что очищение вообще возможно… — она говорит тихо, с усталой покорностью, и опускает голову. — Ведь моя хозяйка и тот колдун давно не в этом мире. Они — в ином, и мне туда дорога. В таком-то виде, — она поднимает руки, показывая тёмные пятна. — Но я хочу побыть здесь подольше, насколько это возможно. Вспомнить светлые времена. Помочь юной колдунье с её возможностями… и желаниями, — она протягивает последнее слово и мечтательно покачивает головой под звуки собственной мелодии, которую тихо напевает себе под нос.

Её пение прерывает голос бабушки, доносящийся со двора:

— Шурочка, ты дома?

Я мгновенно оборачиваюсь к Даре.

— Тебе лучше спрятаться!

— И без тебя знаю, — с лёгким укором отвечает она и растворяется в воздухе. С собой её пока лучше не брать, и я прячу рюкзак с куклой за кроватью, выхожу на крыльцо. Бабушка, завидев меня, озаряется улыбкой.

— Шурочка, голубушка! Через пару дней у нас важный праздник, для всей деревни — Иван Купала. Народ у нас его любит, на костёр собираемся, песни поём, в хороводах кружимся. А мне к этому дню трав особых насобирать нужно, для обрядов. Чтобы природу почтить, местных духов задобрить. Дело-то важное, традиционное.

— Хорошо, — отвечаю я, пока не понимая, к чему она клонит, и внутренне сжимаюсь от мысли, что бабушка может что-то почувствовать.

— Вы с Вероничкой да с Артёмом тоже приходите, праздник — он для всех.

— Конечно, бабуль, — киваю я. — Только я не уверена, что Артём с Никой захотят…

— Ну, Артём — не знаю, парень он замкнутый, — машет рукой бабушка, — а вот Вероничка точно пойдёт! Скучно вам, молодёжи, в нашей глуши, а такой праздник — он душе в радость!

Она вдруг умолкает, и её взгляд, тёплый и оценивающий, скользит по моей простой футболке и джинсам.

— Кстати, а есть у тебя что-то белое? Может, платье какое с собой брала? Для праздника это важно.

— Ой, бабуль, платье я точно не брала, — честно признаюсь я. — Не думала, что в деревне оно пригодится.

— Ничего, ничего, есть у меня кое-что для праздника, сейчас принесу, — глаза её загораются азартом, и она проворно скрывается в доме.

Я остаюсь ждать на крыльце, разрываясь между двумя мыслями. Первая — о Даре (лишь бы она не вздумала проявиться сейчас), и вторая — с лёгким трепетом о том, что обычно «кое-что» от бабушек бывает хоть и душевным, но безнадёжно устаревшим. Но обижать её я не собираюсь ни за что на свете. Решаю про себя: что бы она ни принесла, я это надену и буду выглядеть в этом счастливой.

Через минуту бабушка возвращается на крыльцо с аккуратным свёртком в руках. Она бережно разворачивает ткань, и я невольно ахаю. В её руках — изумительное винтажное платье из белого хлопка, с кружевными вставками на рукавах и мелкими рюшами у горловины. Я автоматически тяну к нему руки, а бабушка, сияя от моей реакции, поясняет:

— Я его в молодости всего пару раз надела, на самые особые случаи. А гляди-ка — как новое! Тебе оно прямо впору будет!

— Бабуль, да я бы такое каждый день носила! Оно чудесное! — восторг мой абсолютно искренен.

— А мы ещё к празднику венки сплетём из самых красивых полевых цветов! Чтобы все поглядели, какая у меня внучка красавица выросла! — её глаза сияют от гордости.

Но тут же моё настроение меркнет, будто тучка закрыла солнце. Я вспоминаю про её обидчиков. Бабушка сразу замечает эту перемену.

— Думаешь про Матвея этого? — угадывает она мягко. — Не переживай, душа моя. На Купалу все распри забывать нужно — таков закон. Духам нужно показать, что мы едины, что в наших сердцах светло. Петровна с сыном это тоже знают, как бы они к нам ни относились. — Она гладит меня по плечу, и в её прикосновении столько тепла и уверенности, что тревога понемногу отступает. — На, примеришь?

Она протягивает мне платье. Я бережно принимаю его, ощущая тонкую ткань под пальцами, и пулей несусь в дом — примерять свой новый, самый неожиданный и прекрасный наряд.