«Великое колдовство, рождённое в чистоте намерения, оставляет на мире светящуюся нить. Но если его осквернить, прикоснувшись к нему тёмной волей, нить превращается в шрам. Этот шрам не кровоточит, но и не заживает. Он лежит в самом сердце силы, как гниль внутри древнего дуба, отравляя всё, что было создано изначально. И через годы, и через века такой шрам может внезапно открыться, если найдётся ключ. Или если шрам этот позовёт к себе того, в ком течёт родственная кровь.»

Из дневника Ярославы (прабабушки Саши).

— Из твоих родителей кто-то дома? — спрашиваю Нику, выходя из игровой в яркий, обманчиво безмятежный день. Голос звучит чуть громче и выше, чем нужно, — пытаюсь заглушить им собственную неловкость. В горле пересыхает от осознания, что мы сейчас пойдём искать нечто, что я видела лишь на рисунке, но что для Ники было живым, пугающим воспоминанием.

— Никого. С чего начнём? — Её энтузиазм поутих, сменившись настороженностью, губы сжаты в тонкую ниточку. Она явно боится снова столкнуться с Дарой — не с куклой, а с призраком из детства.

Мы втроём выходим во двор. Артём всё так же молчалив. Он идёт чуть позади, засунув руки в карманы. Непохоже, чтобы ему хотелось быть с нами, но он остался. Возможно, из вежливости. А может, в его собственном мире накопилось столько странного, что наша авантюра уже не кажется ему безумной.

Тот же двор, те же заросли, те же звуки — где-то далеко каркает ворона, и это лишь подчёркивает гнетущую тишину между нами. Как почувствовать то, что невидимо глазу? Я сжимаю в руках потёртый дневник, и его обложка кажется прохладной, живой.

— Как думаешь, если трюк с дневником сработал один раз, сработает и второй? — обращаюсь к Нике и, не дожидаясь ответа, почти с вызовом открываю тяжёлую обложку.

Страницы, пожелтевшие от времени, шелестят, переворачиваясь. Взгляд скользит по схематичным рисункам корней валерианы и чертополоха, по аккуратным подписям, и вдруг… цепляется за слово, выделенное жирным в начале второй страницы:

НАМЕРЕНИЕ — семя всякого деяния. Где мысль, туда и сила течёт.

— То есть, нужно просто сильно захотеть? Как загадать желание? — тоже глядя на страницу, шепчет Ника.

В ответ я закрываю глаза. Отсекаю внешний мир: щебет птиц, своё дыхание, настороженное присутствие Артёма за спиной. Стараюсь представить не куклу, а маленькую Нику: вот она находит на берегу озера деревянную фигурку, вот играет с ней, вот впервые слышит тихий голос, а потом видит цельный образ — девушку с глазами-бусинами. В голове раз за разом, как мантру, повторяю её имя: «Дара… Дара…». И тут же, будто в ответ, по спине пробегает холодок. Открываю глаза и осторожно делаю шаг вперёд, сама не зная куда.

Ноги несут меня по тропинке к заросшему огороду. Друзья идут следом, но я почти не замечаю их, полностью доверившись какому-то внутреннему компасу, следую за невидимой нитью, что натягивается в груди. Тропинка петляет меж грядок, поросших сорняками, и упирается прямо в забор. Тупик.

Оборачиваюсь. На лицах Артёма и Ники — недоумение. Они смотрят то на меня, то на глухой забор, будто ожидая, что я сейчас предложу пройти сквозь него.

— Нам что, перелезать? — нарушает тишину Ника, и в её голосе слышна тень разочарования.

— Пока нет, — окидываю взглядом участок, чувствуя, как слабеет невидимая нить. — Пойдём вдоль забора, к самому углу.

На стыке с соседским участком я замираю. Ноги приросли к месту, хотя внутренний компас ясно показывает: цель где-то здесь. Чувствую, что нужно идти дальше, но тропы здесь нет — лишь сплошная стена лопухов и крапивы.

— Здесь раньше была тропинка на холм, но она давно заросла, — тихо, почти шёпотом говорит Ника позади меня. Её голос звучит так осторожно, будто она боится сбить мой «компас».

Догадка осеняет меня. Она знает эти места. А я знаю, как слушать.

— Веди, — уступаю ей дорогу.

Теперь она возглавляет наш маленький отряд, а я продолжаю мысленно твердить: «Дара, Дара, Дара». С каждым шагом вибрация под ногами становится отчётливее, земля гудит тихой, низкой нотой. И вдруг понимаю: мы выходим на ту тропу, по которой я бежала, чувствуя чьё-то незримое присутствие. Она чуть уже других и ведёт прямиком к дому моей бабушки. Слишком странное совпадение, чтобы быть просто совпадением.

— Стойте! — выдыхаю я, и голос срывается от внезапного прозрения.

Под ступнями — уже не лёгкая вибрация, а отчётливая пульсация, словно здесь бьётся подземное сердце. Мы стоим на перекрёстке, где тропа от огорода Ники встречается с дорогой к дому бабушки. И снова накатывает то же чувство — холодное, липкое ощущение пристального взгляда в спину. На том же самом месте.

— И мы не взяли лопату? Вот же! Логично же, что такую вещь закопали! — Ника с досадой хлопает себя по лбу, и этот бытовой жест кажется неуместным в наступившей тишине.

— Подожди, мы не знаем, что это, — голос звучит напряжённо, я сама слышу в нём страх. — Вдруг тут копать нельзя? Такая же вибрация была от камня…

Решение принимает Артём. Один его взгляд на нас — на моё бледное лицо, на растерянную Нику — и он всё понимает.

— Я принесу, — бросает он коротко и уже разворачивается, не задавая лишних вопросов.

На мгновение я завидую его простоте. Есть проблема — есть действие. А у меня есть только сомнения и невидимая нить, которая может порваться в любой миг.

Нервозность Ники становится почти осязаемой. Она не ждёт — она боится. Боится подтверждения, боится снова встретиться с тем, что нашла в детстве.

— Ты… чувствуешь что-нибудь? — спрашиваю, чтобы вытащить её из омута собственных мыслей, дать ей точку опоры. — Встань сюда. Попробуй.

Она встаёт на моё место, замирает, закрывает глаза, вслушиваясь в себя. Секунда, другая…

— Нет, ничего, — открывает глаза, и в них разочарование. — Обычная земля.

— Может, это и к лучшему. — Я знала, что ничего не выйдет. Главное — получилось отвлечь её, переключить с паники на попытку. Хотя гнетущее чувство от этого не становится меньше.

Стою в центре невидимого круга, наэлектризованная тишиной. Чувствую себя живым миноискателем, который содрогается, натыкаясь на невидимую, запретную мистику. Только вот я не ищу — кажется, меня ведут к ответам. И один ответ ждёт под ногами.

Не успеваю мысленно подготовиться, как Артём уже возвращается, тяжёлая лопата уверенно лежит на его плече. Я отступаю на шаг, освобождая ему место и стальное лезвие с глухим, решительным стуком вонзается в сухую землю. По спине пробегает волна леденящего предчувствия.

Он копает с привычной, почти профессиональной сноровкой, будто делал это сотни раз. Лопата послушно погружается в грунт, пласты земли аккуратно обваливаются в сторону. Всего несколько уверенных движений — и перед нами зияет уже глубокая яма, пахнущая сыростью и чем-то древним. Уже через несколько минут, лезвие с глухим, приглушённым стуком упирается во что-то мягкое, податливое.

— Стой! Я что-то вижу! — пронзительно, на высокой ноте взвизгивает Ника, вцепляясь мне в руку.

И я вижу. Среди тёмной, сырой земли — клочок белой ткани. Удивительно чистый, неестественно яркий, словно его не просто закопали, а законсервировали во времени. Никто не решается сделать первое движение. Я опускаюсь на корточки перед ямой. Вибрация, что раньше пульсировала где-то в глубине, теперь бьёт прямо в ладони, в виски — частыми, нарастающими, почти паническими волнами. Всё исходит от этого свёртка.

Преодолевая внутренний барьер, осторожно, всего двумя пальцами, поддеваю край ткани. Рыхлая земля осыпается, обнажая тёмный, чёткий контур чего-то, туго завёрнутого в саван. Я беру свёрток в руки — он неестественно лёгкий, и холодный, как камень, пролежавший в тени. Медленно, почти ритуально, начинаю разворачивать его. Ника и Артём замирают рядом, кажется, даже сердцебиение у них затихло. Это Дара.

Деревянная кукла, вся в потёртостях и следах былых красок. На ней белый сарафанчик. Её ручки и ножки тёмные, словно их опалило огнём. Но лицо… Оно заставляет кровь стынуть в жилах. Глаза-бусины не просто пустые — они втягивают в себя взгляд, как дыры в иной, чуждый мир. Неужели эта жуткая вещица действительно могла стать лучшей подругой маленькой девочке? Ника непроизвольно обхватывает себя за плечи, отшатываясь, её лицо бледнеет. И не только от ветра. А меня не покидает леденящее чувство чужого, пристального взгляда, став лишь острее.

— И что будете с этим делать? — Нарушает тишину Артём. В его голосе нет ни удивления, ни страха. Словно находка проклятых кукол — обычное для него дело. Ника же, напротив, шокирована и напугана до дрожи. Решение приходит мгновенно и кажется единственно верным.

— Я заберу её. Потом с бабушкой решим. Не думаю, что такую вещь стоит тебе возвращать.

Ника молча кивает, и во взгляде читается явное облегчение. Я снова заворачиваю Дару в ткань, плотно, словно пеленаю младенца, и убираю на самое дно рюкзака. Тяжесть находки кажется несоразмерной — куда больше её настоящего веса.

— Думаю, здесь мы разделимся. Вы идите обратной дорогой, а я по своей тропе, через огород к бабушке. Не буду же я с этим, — киваю на рюкзак, — таскаться весь день.

Артём коротко кивает и, повернувшись к Нике, бросает:

— Иди, я закопаю яму и догоню.

Я машу им на прощание и поворачиваюсь к тропе. С каждым шагом не отпускает тяжёлое, колючее ощущение, что за мной пристально следят. Спиной я буквально чувствую этот взгляд.

Погружённая в мысли, спускаюсь по узкой тропинке, прохожу калитку и замечаю на соседнем участке дядю Ваню. Он, как всегда, курит, и лишь молча кивает мне в знак приветствия. Я машу ему в ответ, и он одаривает меня своей неизменной доброй улыбкой.

Надеюсь, бабушка дома. От одной мысли, что сейчас придётся ждать её в одиночестве с этой Дарой, сердце учащённо забилось. Не просто же так её закопали? Может, откапывать было ошибкой?

Захожу в дом и с порога чувствую — бабушки нет. Чтобы заглушить тишину, тянусь к телефону. За весь день на нём скопилась уйма сообщений, о которых я напрочь забыла.

Всего пятнадцать уведомлений: общий чат одноклассниц, спам и пара сообщений от мамы.

«Передаём тебе привет! Здесь здорово, надеемся, у тебя тоже»

Приложено фото с бассейна. Они сияют, обнявшись. На душе сразу теплеет. Пока у меня тут странные приключения, у них — отдых, который они будут вспоминать ещё очень долго.

Взгляд прилипает к замку рюкзака. Мне кажется, я даже чувствую исходящий оттуда холод.

— Ну и что теперь с этим делать?..

— Как что? Любить и кормить, — раздаётся где-то в пространстве. Я вздрагиваю от неожиданности.

Голос совсем юный, но в комнате никого — даже дверь не скрипнула. Я озираюсь, сердце колотится где-то в горле. Страх заставляет поджать ноги — сейчас даже прикосновение к полу кажется опасным.

— Кто здесь?!

— Неужели не догадалась? Глупая маленькая колдунья.

— Кто это?! — мой голос срывается. Тело не знает, что выбрать — оцепенеть или броситься вон.

— Если не испугаешься — покажусь, — в голосе слышатся озорные нотки.

— Покажись! — выкрикиваю я, уже готовясь сорваться с места.

Мой взгляд выхватывает её из полумрака — на стуле напротив. Невысокая, с бездонными чёрными глазами, которые только что блуждали по комнате, а теперь прикованы ко мне. Она наклоняет голову набок, и длинные волосы ниспадают на плечи. Понимаю, что это Дара, но отказываюсь верить. Она говорит. Сидит напротив. А я вжимаюсь в спинку кровати, зажмуриваюсь изо всех сил — может, это галлюцинация? Но когда открываю глаза, она всё так же сидит напротив. Тихо хихикает и пожимает плечами, словно наблюдая за смешным спектаклем.

— Спасибо. Я так долго была привязана к той земле и не могла проявиться. Даже тебе… — последние слова звучат шёпотом, и она чуть наклоняется вперёд. Затем вскакивает, и в этот миг я вижу, как очертания её ног теряют чёткость, словно она не может коснуться пола, а просто парит, перемещаясь по комнате.

— Никогда здесь не была, — голос звучит одновременно в ушах и в моей голове.

Я дёргаюсь назад, когда она внезапно оказывается прямо напротив и усаживается на мою кровать. Мозг отказывается воспринимать это: я чувствую, как прогибается мой край матраса, а там, где она, — ничего. Абсолютно ничего. Ни скрипа, ни вмятины.

— Хорошо, что это именно ты меня забрала. Ты мне пригодишься. А я — тебе. Мы будем полезны друг другу.

— Чем ты можешь быть мне полезна? — спрашиваю шёпотом, боясь встретиться с её пустым взглядом. Я упорно цепляюсь глазами за жёлтое бисерное колье на её шее.

— А я умею то, чего не можешь ты, — хвастается она с детским, неуместным озорством. — Ходить сквозь стены, видеть спрятанное. И я много чего знаю.

— Кто ты такая?

Дара хмурится, и по её лицу пробегает тень злости.

— Я думала, ты поумнее. Понятно же, кто. Я — Дара!

— Это я поняла. Но что ты? Дух? Бес? Помощник? — спрашиваю, чувствуя, как дрожат руки, прижимающие колени к груди. Сердце колотится так, что перехватывает дыхание.

— А, ты об этом! — она мгновенно смягчается, теребя потрёпанный край платья. — Я прислужница. Меня ведьма создала, — в её голосе слышится гордость, и она выпрямляется. — Но потом она умерла, а меня забрал другой колдун. Плохой. — в её взгляде мелькает что-то тёмное. — Он с бесами водился… А потом меня Вероника нашла. Она была такой доброй…

Внезапным, бесшумным движением она соскальзывает с кровати и пристраивается на полу прямо передо мной, поджав колени. В её позе, в детском наклоне головы, есть что-то щенячье — будто ждёт, когда ей бросят мячик. Но взгляд, прикованный к моему лицу, не просит — он испытывает на прочность. От этой немой пытки, от её затянувшейся паузы меня бросает в дрожь. Наконец, она произносит самое неожиданное:

— Хочешь стать моей новой хозяйкой? Ты даже не представляешь, на что я способна! Такой сильной ведьме, как ты, я принесла бы много пользы…