«Говорят, мак — дитя двух начал: алая искра Сварога, упавшая с небес, и тёплое лоно Матери-Земли, что приняла её. В его огненном лепестке — сила творца, а в чёрной сердцевине — тайна плодородия. Он горит, но не сжигает, напоминая о союзе, что рождает жизнь из разрушения.»

Из дневника Ярославы

Примерив платье, замираю перед зеркалом: собранные волосы, чуть подведённые глаза и это воздушное белое платье. И тут же в голове отзывается знакомый голос:

— Прекрасный наряд. Нужно придумать, как мне пойти на праздник с тобой. Не веселилась уже сотню лет!

— Я придумаю, как взять тебя с собой незаметно, — шепчу в ответ, уже перебирая в голове варианты.

На кухне бабушка замирает с восхищенным взглядом:

— Ой, ну прямо невеста! Хоть сейчас под венец!

— Ну, ба-а-абушка, — закатываю глаза, но внутри расплываюсь от её восторга.

— Ой, а вон и Вероничка бежит! — бабушка выглядывает в окно.

Наклоняюсь посмотреть. Ника стремительно влетает в калитку, и через мгновение её весёлое лицо появляется в дверях.

— Ого! Ты чего это такая нарядная посреди дня? — её карие глаза округляются от любопытства.

— Это бабушкин подарок. Мы идём на Ивана Купалу. И ты с нами.

— Иван Купала? — ахает Ника. — Точно! Папа вчера говорил, что в этом году будет что-то грандиозное!

— Ну, не грандиозное, — мягко поправляет бабушка. — Просто местные, включая меня, решили, что пора возвращать в деревню старые добрые порядки. Ритуалы и традиции — это дань уважения нашим предкам и Земле. Так что, если вы обе придёте, я лично буду очень рада.

— Если я найду такое же красивое платье, то точно пойду! — Ника указывает на мой наряд. — Кстати, о нашей деревне… — её тон вдруг становится неуверенным, и она мельком поглядывает на меня. — Я бы хотела сходить на кладбище. К бабушке… на могилку. Можно, Саша со мной пойдёт?

Странно, но этот вопрос Ника адресует почему-то бабушке, а не мне.

— Дело это хорошее, благое, девочки. Сходите, — отвечает бабушка, но её взгляд на мне задерживается дольше обычного, будто она что-то проверяет или ждёт моей реакции.

— Ну… хорошо, — соглашаюсь я. — Я сейчас переоденусь, и пойдём.

Возвращаясь в комнату, успеваю уловить их приглушённые голоса. Странно видеть, как они осторожно перешёптываются, словно скрывая от меня какой-то секрет. Скинув платье и натянув привычные шорты и футболку, шепчу в пустоту:

— Они что-то скрывают от меня? Почему так странно себя ведут?

Дара тут же материализуется у двери, прислушиваясь. Она хмурится и уже открывает рот, чтобы ответить, но я прикладываю палец к губам. Она растворяется и её голос звучит у меня в голове:

— Они говорят о мёртвых. О бабушке Ники. И… о тебе.

Сердце ёкает. Если они сейчас начнут обсуждать мои «способности», разговор неминуемо выйдет на Дару. Нужно уводить Нику, пока она не проговорилась, что мы уже нашли куклу. Почти выбегаю из комнаты, на ходу закидывая за плечо рюкзак с его тайным содержимым.

— Идёшь? — бросаю Нике, наспех зашнуровывая кроссовки.

— Конечно!

Боковым зрением замечаю, как бабушка хмурится. Не могу понять — из-за чего именно. И пока она не начала задавать вопросы, я разворачиваюсь к двери, хватаю Нику за руку и почти бегу через порог, лишь мельком оглядываясь, следует ли она за мной.

И только когда мы выходим на дорогу, а в лицо бьет ветер, унося с собой тревожные мысли, я наконец сбавляю шаг. И едва тело расслабляется, в образовавшуюся пустоту врывается голос Дары:

— Она что-то заподозрила… Пожалуйста, постарайся уберечь меня хотя бы до праздника. — Её голос звучит непривычно тонко, почти хрупко.

Главная улица встречает нас палящим солнцем.

— Так что там с Дарой? — нарушает молчание Ника, сбивая кедами сухую ветку с дороги. — Твоя бабушка в курсе насчёт куклы?

Внутри всё на мгновение обрывается. Почему я так беспокоюсь о судьбе этого странного существа?

— Я ещё не успела ей сказать. Её дома не было, а потом она пришла и подарила мне платье… так что не до того было, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А… ясно. А где сейчас кукла?

— Прячу пока. Думаю, сегодня вечером во всём разберёмся, — натягиваю улыбку, чувствуя, как она получается кривой. — А ты зачем меня вытянула-то? Да ещё на кладбище…

Ника начинает нервно теребить пальцы и опускает глаза.

— Я просто думала… — она затягивает паузу, пряча руки в карманы ветровки. — Ну, твоя же бабушка может с мёртвыми говорить… а ты… ну, её внучка. Наследница, — проговаривает она быстро, словно боится передумать.

Горячая волна гнева подкатывает к горлу. Меня используют — как ключ, как инструмент, который одолжили.

— И ты думаешь, я смогу поговорить с твоей бабушкой? — голос срывается ниже, в нём слышится незнакомая мне самой сталь. Мы останавливаемся посреди дороги, между маленьким магазинчиком и выцветшим серым забором дома. — Если бы я умела, я бы тебе сказала. Сразу.

— Прости, это не просто, ну… Я не хотела идти одна. Спрашивала у твоей бабушки, можно ли тебе пойти в такое… место. Понимаешь? — её голос дрожит.

— В такое, где мог бы «проявиться мой дар»? — я вкладываю в эти слова всю накопившуюся горечь, и они звучат как пощёчина. — Мне неприятно, что вы решаете за моей спиной, что я могу, а что нет.

Ты и сама действуешь за их спинами — в голове звучит спокойный, мелодичный голос Дары. Меня пронзает её правда. Она права. Я ведь тоже скрываю от бабушки куклу. И даже Нике только что соврала.

— Прости, — выдыхаю я, и напряжение немного спадает.

— И ты меня, — сразу же отзывается Ника, отводя взгляд к своим кедам. — Я не думала, что тебя это может задеть. Давай просто сходим к моей бабушке? Без всяких… ожиданий.

Вместо ответа я продолжаю идти, и Ника, поняв всё без слов, шагает рядом. Чтобы разрядить обстановку, она начинает показывать на дома и палисадники.

— Смотри, у тёти Кати всегда такие розы шикарные! А вон у дяди Коли за забором все в подсолнухах, он их на масло растит.

Когда мы сворачиваем на Кузнечную, последнюю улицу деревни, картина резко меняется. Если на нашей царит уют и порядок — аккуратные ставни, пахнет свежескошенной травой, — то здесь, на Кузнечной, попадаешь в другое место. Чем дальше углубляемся, тем сильнее ветшают дома. Заборы кривятся, палисадники зарастают лопухом и крапивой, а с крыш свисает мох.

— А вон там дом Петровны, — Ника понижает голос и кивает на один из самых заброшенных участков в конце улицы. Старый, почерневший от времени дом с заколоченным окном. На покосившейся скамейке у калитки сидит худенький светловолосый мальчик лет десяти и бьёт палкой по высокой сухой траве.

— Это Максимка, младший сын Петровны. Он вроде ничего, не то что старший. С Марком, братом Артёма, дружит. Правда, очень тихий, в отличие от вечно кричащей матери.

— В нём течёт кровь того колдуна! Я чую! — голос Дары врезается в сознание, острый и ядовитый, по моим рукам бежит дрожь. От её ярости и своей физической реакции у меня перехватывает дыхание

— А их отец, Павел… — голос срывается, пропитанный чужимми эмоциями, и я с силой сглатываю, пытаясь вернуть ему контроль. — Он был колдуном?

Ника хмурится, на мгновение задумавшись.

— Хм… Я о таком не слышала. Да и вообще не думала, что тут были колдуны, только ведьмы. — Она пожимает плечами. — Нужно спросить у Артёма или твоей бабушки.

— Спроси-спроси, — голос в голове становится тише, но в нём появляются опасные, шелестящие нотки. — Только это был не отец. Дед или прадед… Кровь не врёт.

Когда мы выходим из деревни в сторону кладбища, меня поражает обилие полевых цветов. Жёлтые одуванчики мгновенно завладевают вниманием Ники, а мой взгляд цепляется за маки, что горстями разбросаны справа по полю. Они горят, как крошечные кровавые огоньки. Их молчаливую красоту нарушает лишь навязчивое, громкое стрекотание сверчков.

Пройдя сквозь небольшую берёзовую рощу, мы выходим на широкую тропинку, где уже виднеются кресты. Не могу пройти мимо самой первой могилы.

Памятник без фото, настолько древний, будто он пророс здесь вместе с деревьями. Надпись почти стёрлась, но я знала её наизусть: Посвящено Еремею и Красной Гриве.

Перед ним я вспоминаю детство. Тогда истории бабушки о Красной Гриве были нашим сокровенным секретом. Я представляла огненную кобылу и доброго конюха персонажами из волшебной книги, доступной только нам двоим, и гордилась этим знанием.

Всё изменилось, когда бабушка впервые привела меня сюда. Я увидела свежие цветы у подножия, ухоженный камень, незаросшую мхом надпись — и поняла. Эти легенды знают все. Их передают из уст в уста, помнят и чтят. Моё детское тайное знание стало общим достоянием, и я почувствовала странную смесь разочарования и гордости. Разочарования — потому что наша с бабушкой тайна перестала быть только нашей. Гордости — потому что стала частью чего-то большего.

Казалось бы, такое место должно быть сокрыто, как нечто сакральное. Но здесь, под открытым небом, история Еремея и Красной Гривы живёт, становясь мостом между сказкой и реальностью. В сказки перестаёшь верить, взрослея. Но когда видишь могилу их героев, понимаешь — всё это было правдой. Хотя бы отчасти.

Ника встаёт рядом и касается рукой памятника.

— Приятно, что о них не забывают. Как думаешь, у неё действительно была такая яркая грива?

Вспоминаю своё первое и единственное видение:

— Была. Алой, как те маки у дороги. Она светилась на солнце.

— Жаль, я никогда не видела…

— Может, и увидишь, — и я почти верю, что это возможно.

Направляемся ко входу, но Дара снова возникает в сознании:

— Если собираешься заходить, оставь меня снаружи.

Поняв, что ничего не могу спросить вслух, я на ходу сбрасываю рюкзак у каменной ограды — пусть подождет здесь. И, лишь избавившись от этой ноши, направляюсь вслед за Никой.

— Спасибо, — звучит в голове. Молча киваю.

Медленно идём по кладбищу, сквозь настоящий лес памяти. Могилы — как страницы разной сохранности: одни ухоженные, с яркими цветами, другие — заброшенные, с покосившимися крестами, почти поглощённые крапивой. Воздух застыл, пахнет свежей землёй и сладковатым ароматом увядающих цветов.

Подходим к самому дальнему краю, где покоится бабушка Ники. Намеренно замедляю шаг, давая ей пространство. Она останавливается у знакомого кованого креста с фотографией — родители явно постарались, место выделяется ухоженностью и любовью. У подножия свежие незабудки и ромашки, вероятно, от папы.

Подхожу ближе, стараясь ступать тише, и слышу, как Ника прерывисто вздыхает, сдерживая слёзы. Остаюсь в стороне, прислонившись к стволу старой берёзы, позволяя горю выйти наружу.

Краем глаза замечаю движение. По центральной аллейке медленно идёт одинокая фигура. На другом конце кладбища, метрах в двадцати, застыла пара средних лет. Кроме нас, больше никого. Тишина абсолютная, даже сверчки смолкли, затаившись в траве.

Приближающаяся фигура кажется до боли знакомой. Это бабушка, что приходила к нам в гости на чай. Седые волосы аккуратно собраны в пучок, тёплая, чуть лукавая улыбка. Она и сейчас улыбается мне, приближаясь в простой чёрной кофте и свободных брюках. Машинально улыбаюсь в ответ и машу рукой, хотя имени её, к стыду, не помню.

Ника поворачивается ко мне, её лицо размыто слезами, но на нём — недоумение.

— Ты чего это радуешься, будто мы на дне рождения, а не на кладбище? — голос дрожит.

— Ой, прости, — спохватываюсь, осознав неуместность улыбки. — Я просто… знакомую увидела.

— Какую знакомую? Тут кроме этих дяди с тётей никого нет. Она беспокойно озирается, её взгляд скользит по далёкой паре.

— Вон, — едва заметно указываю подбородком в сторону бабушки, которая останавливается за невысоким ограждением, в паре метров от нас.

— Саш… — Ника произносит моё имя шёпотом, полным ужаса, её глаза округляются. — Тут никого нет.

Смотрю на знакомую фигуру, затем на Нику, и наконец мой взгляд падает на фотографию на кресте за её спиной. Ледяная волна накатывает снизу вверх, сжимая горло. Это её бабушка. Та, что приходила в гости. Та, которой больше нет.

Замираю, не в силах издать звука. Я вижу мёртвого человека. Знакомого, живого когда-то человека. Она выглядит абсолютно реальной — только вот шагов её не было слышно, словно шла по воздуху.

— Внучка Веры так выросла… Первой нарушает тишину бабушка Валя. Голос точно такой же, каким помню, — хрипловатый, мягкий:

— Здравствуй, Саша. Знаю, ты уже нашла куклу. Видела Дару у входа. Судорожно вдыхаю, будто всплывая из воды.

— Э-э… да, добрый день, — выдавливаю и тут же костерю себя мысленно. «Добрый день»? С духами так говорят?

— Кого ты видишь? — голос Ники срывается на шёпот, она начинает часто дышать, вглядываясь в пустоту передо мной.

— Я… Бабушку Валю. Судя по фото на кресте.

— Ты видишь мою бабушку? Прямо сейчас? Что она говорит? Ника резко оборачивается, смотрит на фотографию, потом на меня. Лицо её становится белым. Она хватается за мою руку.

— Подожди, я всё скажу, — пытаюсь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожит.

— Вероника тоже повзрослела. Мой лимончик, — говорит бабушка Валя, и взгляд её полон нежности.

— Она… она говорит, что ты её лимончик.

Перевожу взгляд на Нику и вижу, как по её лицу ручьём текут слёзы. Она снова пытается вглядеться в пустое место, где, как теперь знает, стоит её бабушка.

Она смотрит на меня с нежностью:

— Не смогла я тогда Вере место показать, — продолжает бабушка Валя с печальной усмешкой. — Должна была сжечь куклу, но Дара… уговорила меня просто спрятать её. Каждый раз, как пыталась я место указать, Дара меня отгоняла. А уйти не могла — вина не отпускала. Невыполненный долг.

— Теперь-то могу отойти. Куклу нашли, и Веронике ничего не угрожает, раз с ней теперь такая сильная ведьма.

Я удивлённо смотрю на неё. Неужели, просто найдя куклу, я и впрямь кому-то помогла?

— Зачем нужно было сжигать её? — спрашиваю, замечая, что всё это время прижимаю руку к груди — то ли защищаясь, то ли успокаивая бешеный стук сердца.

— Дара стала Веронике вредить, родителей пугала.

— А как она вредила? — холодок страха пробегает по коже: что же она теперь может сделать со мной…

— Кукла была испорчена чёрной магией. Высасывала силы из девочки, её жизненную энергию. Вот Вероника и стала угасать, болеть без причин. Поэтому Дара была опасна. Её нельзя было просто выбросить, она могла призвать кого-то плохого.

— А почему моя бабушка не уничтожила её?

— Не смогла бы, детка. Она служит Земле, духам природы. Её сила — в росте, плодородии, тихой мощи… А кукла была создана огнём Сварога. Их силы противоположны. Земля не может уничтожить творение Огня.

Она говорит это так просто, будто объясняет рецепт пирога, а я чувствую, как у меня слегка кружится голова от этого потока новой, ошеломляющей информации.

— Мне же было проще — я не ведьма, а обычная женщина. Моя сила была в любви к внучке. Чистая, она не конфликтовала ни с Землёй, ни с Огнём. А теперь, видимо, эту задачу нужно решить тебе, Саша.

— Пожалуйста, не молчи! Что она говорит? Она ещё здесь? — Ника заливается слезами, и я понимаю, что слишком углубилась в этот странный диалог, забыв о подруге.

— Здесь, — говорю я, беря Нику за плечо. Бабушка Валя делает шаг вперёд, её взгляд, полный любви и печали, прикован только к внучке.

— Теперь я могу с ней попрощаться. Передай всё, что скажу. Слово в слово.

— Хорошо, — киваю я и перевожу взгляд на Нику. Та смотрит на меня, цепляясь за каждое слово как за спасательный круг. Говорю, стараясь вложить в голос всю нежность её бабушки:

— Мой любимый лимончик. Я тебя всегда буду любить и рада, что ты выросла такой бойкой. Намного лучше меня, умнее и красивее. Приглядывай за папой, ему сейчас тяжело. Вижу, как он старается выполнить все мои просьбы. Скажи, что он всё делает правильно. Пусть будет счастлив и живёт ради себя и семьи. Я вас всех очень-очень люблю…

Бабушка просит меня обнять внучку за неё. Обнимаю. Ника рыдает на моём плече, не в силах вымолвить ни слова, её тело сотрясается от рыданий. По моим щекам тоже текут слёзы — я чувствую её горе, потерю, но и странное облегчение тоже.

Чуть отклонившись, Ника смотрит в пустое место, где только что была её бабушка.

— Я… я тоже тебя очень люблю, бабуля.

Осматриваюсь — её уже нет. Не просто не вижу, а чувствую: на том месте осталась лишь пустота. Стоим, прижавшись друг к другу, слёзы Ники медленно впитываются в ткань моей футболки.

— Спасибо тебе, Саша… — наконец выдыхает она, обнимая меня уже с благодарностью, а не отчаянием. — Если бы не ты… я бы так и осталась с этим грузом…

И всё, что могу теперь — это обнимать её, без слов, тихо гладить по спине.

Я передала слова её покойной бабушки, и та смогла уйти. Куда? Она переродится? Вернётся в другом теле? Или просто упокоится? Ответов, наверное, не будет. Но сегодня я помогла. И это щемящее, горькое и светлое чувство не забывается. Оно останется глубоко внутри — частью той новой, странной реальности, в которую я вступила.