Утро давно перешагнуло за ранние часы — я проспала значительно дольше обычного. С кухни доносятся привычные звуки бабушкиных хлопот, а с улицы врывается многоголосая симфония деревенской жизни: щебет птиц, отдалённый скрип пилы, обрывки разговоров местных жителей с ближайшей скамейки и мычание коров. Прислушиваюсь, пытаясь раствориться в этих звуках, впитать их в себя. Стараюсь сдержать вчерашнее обещание, данное бабушке: слушать природу, слышать людей и помогать тем, кто попросит.

И помочь Нике.

Кажется, это первое, что я должна сделать. Но как? Для начала нужна она сама — ведь о её бабушке и родителях я почти ничего не знаю. Да и о ней самой редко спрашивала, хотя пора бы. С разговорами и вопросами у меня всегда были сложности — не умею поддерживать беседу на пустые, не интересные мне темы. Зато когда что-то действительно цепляет, спрашиваю не задумываясь, иногда сгоряча. Чаще я просто думаю, гораздо больше, чем говорю.

Решаю наконец привести себя в порядок. Подхожу к зеркалу на стене — небольшому, старенькому, с потёртыми наклейками каких-то актрис. Мамино подростковое творение. Бабушка, конечно, такое никогда не выбросит.

В отражении вижу сонные глаза и невероятно растрёпанные волосы. Кажется, такими дикими они ещё не были никогда — влажность и отсутствие привычного душа с феном делают своё дело. Повторяю бабушкин ритуал: умываюсь, собираю непокорные пряди в небрежный пучок, отпускаю волнистую чёлку на лоб и слегка подвожу глаза серым карандашом. Видела на старых фотографиях — таким был её обычный образ.

В детстве эти снимки вызывали у меня восторг. А сейчас, глядя на своё отражение, я замечаю, как сильно моё лицо стало походить на её. Кажется, у нас куда больше общего, чем я могла предположить до приезда сюда. И если честно, это осознание придаёт мне тихой, но уверенной силы.

После сытного завтрака с бабушкой, решаю навестить Нику. Надстройка над гаражом, как и прежде, встречает меня распахнутой дверью, и создаётся впечатление, что Ника кого-то ждет. Может, меня? Зайдя внутрь, застаю ее за игрой в гоночный симулятор: она с сосредоточенным видом сжимает джойстик, не замечая моего присутствия. Я тихо устраиваюсь рядом.

— А! Какого Лешего! — Вскрикивает так неожиданно, что я сама пугаюсь её реакции. На экране её машина врезается в отбойник, и остальные гонщики стремительно обгоняют её. Ника с раздражением выключает приставку. Под глазами у неё легкие тени.

— Тоже плохо спала?

— Вообще не сомкнула глаз, — отвечает она, избегая моего взгляда и снова теребя выключенный джойстик. В её голосе — усталая пустота. Похоже, я пришла не вовремя.

Заметив моё замешательство, она откладывает джойстик и вздыхает. Слабая улыбка касается её губ и сразу же соскальзывает.

— Я во время грозы никогда не могу уснуть. Отвлекаюсь на игры. Ты пришла поговорить про… тот самый «клад»? — Наконец, в её голосе проскальзывают знакомые нотки любопытства.

— В общем, да. Но на самом деле, я хотела расспросить о твоей бабушке. И почему ты решила, что она просила помощи именно из-за клада?

Ника задумчиво смотрит на меня несколько секунд:

— Я даже не помню… Не знаю, почему решила, что это клад. Мне просто казалось… — Она откидывается на спинку дивана, и в комнате повисает молчание. Решаю продолжить:

— Моя бабушка сказала, что твоей действительно нужна была помощь, но она не могла понять, с чем именно. Она только повторяла, что вам нужно переехать сюда, но что её тревожило у дома — осталось загадкой.

По лицу Ники проходит тень какого-то воспоминания. После короткой, но тяжёлой паузы она решительно поднимается.

— Идём во двор, — словно сбрасывая с себя тяжёлую мысль, предлагает она. И, спускаясь по деревянной лестнице, начинает свой рассказ:

— Бабушка Валя была невероятно добрым человеком. Она здесь родилась и выросла. Работала медсестрой, её все любили. Насколько я знаю, они с твоей бабушкой дружили, хотя моя была старше.

— От чего она…?

— Рак. Она нам ничего не говорила, мы даже не знали, что она больна, пока не стало совсем плохо. Меня к ней долго не привозили — не хотели, чтобы я видела её такой… — Голос Ники дрожит, и я понимаю, что она представляет себе те последние дни. — А потом… Когда всё случилось, мы переехали сюда почти сразу. Мама была против, они с отцом даже поссорились. Потом вроде наладилось, но мама не хочет бросать работу в городе, поэтому бывает здесь только на выходных.

— И ты совсем не представляешь, что могла хотеть показать бабушка Валя? Что её так тревожило?

Ника лишь отрицательно качает головой. Я смотрю на её сдержанность и понимаю: дело не во мне и не в моей бабушке. Вчерашний разговор всколыхнул в ней что-то личное, связанное с её собственной потерей, горечь которой я лишь сейчас начинаю по-настоящему ощущать.

Мы выходим в ухоженный двор с аккуратным газоном и качелями. За невысоким забором виднеется заброшенный огород — видимо, после смерти бабушки Вали за ним некому ухаживать. «Городские» привыкли заботиться только о газоне и цветах в горшках.

Ника вдруг обрывает тишину, и в её голосе слышится мольба, которую она сама, кажется, стыдится:

— Слушай, а ты можешь… Ну, попробовать что-нибудь почувствовать здесь? Прикоснись к земле, или… Не знаю, как это работает?

— Я и сама не очень понимаю, как это должно работать, — признаюсь я, уже представляя, как нелепо это будет выглядеть. «Прикоснись к земле»… Звучит как сцена из плохого мистического сериала. Нет уж, спасибо.

Решаю поступить по-своему — сажусь на качели, слегка раскачиваюсь и закрываю глаза. Будь что будет.

Как и ожидалось, я не слышу ничего необычного — только пение птиц, отдалённое мычание коров и лай собак. Чувствую умиротворяющую тишину, которую Ника старательно не нарушает. Мне начинает нравиться это состояние, и я просто покачиваюсь на качелях.

Вперёд-назад.

Вперёд-назад.

Вперёд… И вдруг — будто лёд по жилам. В голове, не в ушах, отчётливо и неоспоримо, возникает шёпот: «Дара». Я замираю, и сердце на секунду замирает вместе со мной.

От неожиданности я вскакиваю с качелей. Передо мной — бледное лицо Ники и два огромных, полных ожидания карих глаза:

— Что такое?

— Что за Дара? — срывается мой шёпот.

По лицу Ники я понимаю — что-то всплывает в памяти.

— Дара… — она молчит несколько секунд, переваривая звучание этого имени, затем продолжает: — Это моя кукла. Из детства.

Я смотрю на неё в полном недоумении. Не может же быть, чтобы бабушка Валя заставила всё семейство переехать сюда из-за игрушки.

— Всё было так странно. Я мало что помню, была совсем маленькой. Помню только… — она закрывает глаза, нахмурив брови, будто пытаясь разглядеть что-то неприятное в глубинах памяти. — Игрушка была деревянной, я нашла её у озера и потом с ней не расставалась. А родители… — она смотрит на меня изучающе, словно решая, можно ли мне доверить то, что хочет сказать. — У меня никогда не было подруг. Ни здесь, ни в городе. А я так мечтала… И родители начали беспокоиться, что у меня появились воображаемые друзья. Вернее, одна подруга. Дара.

Слушаю её, всё больше запутываясь, но стараюсь не перебивать.

— Я разговаривала с ней. И мне казалось, что она настоящая. Я даже думала, что она сама назвала мне своё имя. А потом…

Мы одновременно снова опускаемся на качели. Наши движения выглядят на удивление слаженно, будто мы договорились, и теперь между нами, в этом синхронном молчании, возникает незримая связь. Она продолжает уже шёпотом:

— Я помню, как родители чего-то сильно испугались. И в один день я просто не смогла найти Дару. Она исчезла. Я плакала так горько — ведь она была моей единственной подругой. Клянусь, я видела её, как живую! Только она была… старше меня. И появлялась она всегда, когда я играла с той деревянной куклой. Боже…

Замечаю, как по её рукам пробегают мурашки. Она вот-вот расплачется — то ли от страха, то ли от нахлынувших воспоминаний. А я пребываю в двойном замешательстве: и от её истории, и от того, что шёпот в моей голове оказался настолько точным. Всего одно слово — и будто плотину прорвало.

Мне становится искренне жаль её. Я встаю с качелей и обнимаю её, пытаясь успокоить подступающие слёзы. Она отвечает на объятия, и я чувствую, как её напряжение понемногу отступает.

— Спасибо, что ты здесь. Надеюсь, месяца хватит, чтобы во всём этом разобраться.

— Хорошо, что вы обе здесь! — Громкий голос Артёма грубо обрывает момент нашей близости. Мы неловко отстраняемся друг от друга, и он не может этого не заметить. Но Артём смотрит на нас всего пару секунд, после чего неожиданно командует: — В игровую. Быстро.

Мы с Никой переглядываемся, но ослушаться этого властного тона кажется плохой идеей. В полном недоумении мы покорно плетёмся за ним обратно по деревянной лестнице.

Входим в игровую, и Артём закрывает за нами дверь с такой стремительностью, будто мы заранее договорились о тайной встрече заговорщиков. Ситуация могла бы показаться комичной, если бы не суровая серьёзность в его глазах и напряжение, витающее в воздухе.

Мы молча усаживаемся на диван, ожидая объяснений. Артём несколько секунд смотрит на нас, подбирая слова, поправляет чёлку. И больше всего меня пугает и тревожит то, что его взгляд — обычно отстранённый или насмешливый — теперь полон неподдельной злости. Когда я это замечаю, внутри всё холодеет.

— Бабуля твоя вчера вернулась с синяком? — обращается он ко мне, почти шёпотом.

— Да, на руке.

— И как она это объяснила?

Мы с Никой снова переглядываемся — этот жест уже становится привычным.

— Говорит, что поскользнулась на траве и упала. К чему ты клонишь? Что случилось?

— Не падала она. Врёт, как всегда, чтобы вас не пугать. — Артём делает паузу, его челюсть напрягается. — Мой брат вчера видел, как Матвей в неё бутылкой кинул.

Он говорит тихо, сдерживая внутреннюю ярость. Я немею, и сердце сжимается от этой ужасной новости. Перед глазами встаёт образ бабушки — её улыбка сквозь боль, её спокойная ложь. Во мне закипает злость, густая и слепая.

— Но за что? Что она ему сделала?

— Не знаю. — Артём отводит взгляд в окно, и его лицо становится неподвижным, как каменная маска. Только едва заметная дрожь в скуле выдаёт напряжение. — Скорее всего, дело просто в том, что к ней внучка приехала. — Он делает небольшую паузу, и следующий довод звучит с ледяной, отточенной интонацией, от которой по спине пробегает холодок. — И в том, что он — конченный алкаш.

Больше он ничего не добавляет, но по тому, как это произносит, ясно: это — черта, переступив которую, человек в его глазах теряет всё.

— Похоже на выходки местных недоумков вроде Петровны и её тупого сына, — с холодной злостью бросает Ника. Её тоже задевает это известие — она видела бабушку вчера, её добрые глаза и тёплую улыбку. — Но ты уверен, что Марк не придумал?

Артем снова обрёл свойственную ему отстранённость, но в его глазах по-прежнему тлеет уголь.

— Мой брат — выдумщик, но о таком врать не станет. К тому же… — Он замолкает, покусывая губу, затем выдыхает: — Я ему уже врезал. Не сдержался.

— Кому?! — мы вскрикиваем почти хором.

— Ясно кому! Не Марку же! Матвею. Встретил его утром. Он уже пьяный был, шатался у магазина.

— Ой… — Я удивляюсь не только скорости возмездия, но и тому, что Артём — художник, с виду не боец, — решился на такое, не боясь за свои творческие руки.

— Главное, чтобы его мамка не узнала, что это ты, — тут же тревожится Ника. — Иначе начнёт орать на всю деревню — это она умеет.

Артём снова запускает руку в свои черные пряди, отводя взгляд в сторону.

— Она уже знает. Видела, как её отпрыску прилетело в глаз.

— Артём! — Ника вскрикивает так звонко, что становится ясно — хорошим это не кончится.

— Да не нервничай ты так! Матвей давно напрашивался, просто никто не решался ему «навешать» из-за его матери, убитой горем. Хотя ведут себя так, будто им здесь всё дозволено, будто хозяева всей деревни!

Ника в ответ лишь молча смотрит на Артёма с упрёком, не решаясь ничего сказать. Вмешаюсь я:

— Это моя бабушка. И с ней поступили подло. Надо обращаться в полицию, а не заниматься самоуправством.

— Пфф, — Артём фыркает и отворачивается, предоставляя слово Нике.

— Наш участковый, дядя Толя, нередко собутыльничал с покойным мужем Петровны, они вроде как вместе служили. К тому же, — она снова с осуждением смотрит на Артёма, — недавно сыну его бывшего друга прилетело в глаз. Интересно, на чьей стороне он будет?

— Но… Он же не один у вас здесь! Должен же быть кто-то, кто мог бы помочь или хотя бы предупредить, чтобы не нарушали закон! Это же настоящее нападение! — Голос срывается на крик от ощущения полнейшей несправедливости. Меня накрывает волна беспомощности: я не могла защитить бабушку, когда меня не было рядом, и не могу ничего сделать сейчас, когда я здесь. Более того, с моего приезда стало только хуже.

Ника замолкает, а Артём поворачивается к нам. По их взглядам видно, что они думают об одном и том же.

— Есть Кирилл, — Артём кивает на её слова. — Помощник участкового из города. Молодой ещё, но иногда заменяет дядю Толю. Он точно за наших. — Слово «наших» почему-то звучит как «тех, кто на стороне моей бабушки». — Надо поговорить с ним, пока Петровна не прибежала жаловаться дяде Толе на тебя!

Артём уже распахивает дверь, не говоря ни слова. По его озадаченному лицу мы обе понимаем, что он направляется именно к Кириллу.

Я тоже срываюсь с места, чтобы догнать его, но застываю на лестнице, когда он уже бежит по дороге. И кричу ему вслед:

— Спасибо!

Он оборачивается на звук, слегка замедляется и лишь кивает в ответ. Я не ждала даже словесной поддержки от новых друзей, а получила вот эти — стремительные, решительные действия. Не знаю точно, может, Артём просто чувствует вину за поведение своей матери в прошлом и теперь пытается загладить её ошибки. А может, моя бабушка и правда стала для них тем добрым другом, который всегда помогает в трудную минуту, и теперь они отвечают ей той же монетой. Но в любом случае, глядя на его удаляющуюся фигуру, я чувствую, как в груди теплится тихая благодарность за действия, говорящие громче любых слов.

— Прости, Ника, кажется, сейчас мне нужно поговорить с бабушкой.

Ника согласно улыбается в ответ:

— Перенесём поиски Дары на потом. Сейчас твоя бабушка важнее.

Выхожу из игровой и бреду к знакомой калитке, надеясь, что бабуля ещё не ушла по своим делам. К счастью, она всё ещё хлопочет на кухне, что-то напевая под нос. Увидев меня, она как всегда просияла:

— Что-то ты быстро вернулась. Ника чем-то занята?

— Нет, бабуль. Мне Артём сказал… что ты не падала вчера. Его брат видел, как в тебя бросили бутылкой? — выпаливаю всё разом, боясь передумать. Бабушка поворачивается ко мне, и на её лице появляется лёгкая грусть.

— Не вини Матвея и его семью, Шурочка. Они несчастные люди, не держи на них зла. Я скрыла правду, чтобы ненависть не разжигать.

— И что, если они несчастные, значит можно бросаться в людей мусором? — я начинаю повышать голос от возмущения. Внутри снова закипает ярость, и я не понимаю, почему бабушка их так жалеет.

— Ох, Шурочка… — она садится на ближайший стул и берёт мою руку в свою, ещё влажную от мытья посуды. Я опускаюсь рядом. — Посмотри, рука уже почти зажила. А если продолжить этот конфликт, то «опухоль» будет не на руке — она расползётся по всей деревне, и станет только хуже. Не поддавайся злости, Шурочка. Ни к чему хорошему это не приведёт.

Она поглаживает мою руку, и гнев внутри понемногу отступает. Я сдаюсь и тяжело выдыхаю, но через полминуты добавляю:

— Артём сегодня этому Матвею врезал… Он побежал к участковому, чтобы рассказать, как всё было. — Я стыдливо опускаю глаза, и слышу тихий вздох бабушки, в котором слышится разочарование.

— Всё решится, Шурочка. Только больше не действуйте за моей спиной.

— А ты тогда говори правду!

— Справедливо, — она снова по-доброму улыбается, отпускает мою руку и возвращается к посуде. Удивительно, как легко она относится к вещам, которые выводят из себя всех остальных.

— Почему ты так спокойна?

— А что я могу сделать сейчас? Решаем проблемы по мере поступления, хе-хе. Вот посуда накопилась — мою, а что дальше будет — посмотрим. — И снова начинает напевать под нос свою мелодию.

— Тебе не больно? Может, я посуду помою? — лишь сейчас до меня доходит, что можно было бы помочь, и меня охватывает чувство вины: я ушла к друзьям, даже не предложив помощь. Но бабушка, как всегда, остаётся непреклонной.

— Конечно, нет! Кисть уже совсем не болит, ты же знаешь — без работы я чахну. А если хочешь мне помочь, отнеси Вероничке травы и камень, что я ей обещала. У выхода мешочки найдёшь.

Киваю и направляюсь к двери. На тумбе лежат два мешочки — один побольше, из простой ткани, другой поменьше, тёмный бархатный. Рядом — потрёпанный дневник с рисунками трав, явно выполненными от руки. Ранее я его нигде не видела. Больше на тумбе ничего нет, и кажется, будто бабушка специально оставила его здесь. Поворачиваюсь, чтобы она услышала:

— Бабуль, а это что за дневник?

Она выходит с кухни, вытирая руки полотенцем:

— А это уже для тебя. От моей мамы остался — она в нём всякое записывала. Заговоры важные, свойства трав, да описания нечисти, которой опасаться стоит. Возьми, поизучай. Она мне его в своё время передала, а я теперь тебе. Ближе к концу и мои заметки найдёшь — узнаешь по почерку. — Она стоит с полотенцем в руках, улыбаясь так, будто вручила мне на день рождения что-то, о чём я давно мечтала. Я не сдерживаю улыбки:

— Спасибо, бабуль! Думаю, сейчас самое время для этого, — осторожно перелистываю пожелтевшие страницы, рассматриваю размашистый почерк, написанный чернилами разных цветов.

— Изучай его да храни. Глядишь, и своим детям когда-нибудь передашь, — с этими словами она возвращается на кухню.

Я ещё какое-то время стою в дверях, затем решаю взять рюкзак, чтобы сложить в него и дневник, и мешочки, и снова направляюсь к Нике — со смешанными чувствами и новыми мыслями.

Возвращаюсь в игровую и застаю её, уткнувшуюся в телефон.

— Я с подарками от бабушки, — достаю обещанные мешочки. Ника сияет от радости, с удовольствием нюхает самый большой из них, а затем замирает, разглядывая фиолетовый камень из второго, бархатного.

— Вааау, если перед сном на него смотреть, точно все мысли улетучатся. Буду спать как младенец! Передай спасибо твоей бабуле! — аккуратно раскладывает мешочки на столике у окна и возвращается на диван. Я сажусь рядом.

— От Артёма пока ничего?

— Не-а. Но он точно придёт сюда с новостями. Так что можно подождать.

— Ладно, — соглашаюсь, но сидеть без дела в такой ситуации невыносимо. Не до игр и не до бесцельных прогулок, когда вокруг столько всего происходит: бабушка, дневник с ведьминскими заметками, пропавшая кукла с мистической историей.

— Так, у нас есть выбор. Можем обсудить дневник, который мне только что передала бабушка — он достался ей от её матери. Или продолжим искать твою пропавшую куклу. Что выбираешь?

Ника смотрит на меня с открытым ртом.

— Ты взяла его с собой?

— Конечно. Вдруг пригодится? Хотя, зная бабушку… Думаю, она дала его именно сейчас не просто так. — Похоже, я начинаю считывать эти её тихие подсказки.

Ника отвечает почти не раздумывая:

— Давай совместим!

— О чём ты?

— Используем твою силу и дневник, чтобы найти подсказку о Даре!

— Как? — я в полном недоумении.

— Ты же ещё не читала его? Не знаешь, что внутри?

— Только пролистала.

— Тогда возьми в руки.

Я неуверенно достаю потрёпанный дневник из рюкзака.

— Теперь подумай о Даре. О том, что хотела сказать нам моя бабушка. И открой на любой странице. — Её голос становится тише, почти шёпотом. Я уже закрываю глаза, как она вдруг кричит: — Стой!

Я вздрагиваю. Ника вскакивает и начинает метаться по комнате.

— Где же они… А! — возвращается со свечой и спичками. Неловко зажигает, и тёплый свет заливает её лицо. — Теперь давай.

— А свеча обязательна?

— Для антуража! — пожимает она плечами, и я не могу сдержать улыбки.

Закрываю глаза. Вспоминаю шёпот, который произнес имя «Дара». Представляю бабушку Ники, свою бабушку, их тихие разговоры. Заброшенный огород за окном, напряжённое дыхание Ники рядом… Открываю дневник и опускаю взгляд на страницу. В ту же секунду капля воска падает на бумагу, оставляя жирное пятно рядом со строкой, выведенной чётким почерком:

«Дух-прислужник (отражение воли хозяина/мага или ведьмы)»

Наши взгляды прилипают к тексту, выискивая скрытый смысл. Ника придвигается ближе, её палец скользит по строчкам:

«Дух привязывают к предмету (к игрушке или кукле) для помощи в ритуалах…»

Мир сужается до трепещущего пламени свечи и строк на пожелтевшей бумаге. В ушах звенит от тишины, а по спине бегут мурашки. Слова в дневнике бьют точно в цель, отзываясь глухим эхом внутри. Это не просто совпадение — это знак. Словно невидимый палец Судьбы указывает именно в эту страницу, не позволяя нам отвернуться. И эта правда обжигает, заставляя по-новому взглянуть на все детские страхи Ники, на её одинокие игры и на куклу, что оказалась вовсе не игрушкой.