— Моя? — выдыхаю, и воздух застревает в легких. Отказываюсь верить. Сердце замирает, а потом начинает колотиться с новой силой.

Треск костра кажется неестественно громким. В висках стучит: «Шутит. Должно быть, шутит». Но бабушка не шутит — её лицо серьёзно, а взгляд твёрд.

— Сашенька, — голос звучит тише, но от этого каждое слово обретает вес свинца, — Красная Грива просто так никому не показывается. Тебе ведь не нужна была помощь, вы не заблудились, а Гривку ты всё равно увидела. — Пауза даёт осознать этот простой и пугающий факт. — Значит, в нашей деревне что-то происходит. Что-то недоброе.

— Но я же… просто упала в обморок! — звучит моё слабое, почти детское оправдание. — Она не просила о помощи! Она просто… сказала, что скучала.

Бабушка медленно качает головой, и в её глазах, отражающих огонь костра, плещется знакомая, древняя печаль.

— Шурочка, любимая моя. Духи, особенно такие старые, как Грива, редко говорят с нами на языке прямых просьб. «Скучала»… — Она произносит это слово с особым ударением. — Для такой сущности это и есть самый громкий крик о помощи. Она скучала по силе, которая сможет её услышать. По проводнику.

Бабушка смотрит на меня, словно пытаясь понять, доходит ли до меня вся серьезность её слов.

— Она является в том образе, в каком ты пока способна её увидеть. И теперь наши хранители наблюдают. Через тебя — и твою силу — они надеются действовать. Явление Гривы — это не просто знак свыше. Это приглашение, от которого нельзя отказаться.

— Но если я хочу отказаться?

Взгляд бабушки становится тяжёлым, неподвижным. Она смотрит сквозь нас, уходя вглубь памяти. Я совсем забываю о Нике — та замерла, не смея пошевелиться.

— Знаю, ты пока не веришь. Но помнишь, как ты баню чуть не сожгла?

В памяти всплывает жар, дым, чей-то испуганный крик — обрывки, не складывающиеся в картину.

— Она загорелась не просто так. В тот день, когда ты не захотела париться, твой гнев был таким сильным, что искры посыпались с полена прямо на пол. Это не случайность. В наших жилах течёт кровь первых здешних жителей — сильных ведуний и лесных колдунов. Если Грива явилась тебе, если ты слышала песни предков у камня… они не просто ждут тебя. Они вручают тебе посох. Твоя сила — не подарок и не проклятие. Это долг.

Слушаю, ощущая, как немеют пальцы. Одно дело — быть внучкой травницы. Совсем другое — оказаться такой же, как она. Чем я могу помочь? Лечить людей? Изгонять духов? Мысленно я лихорадочно перебирала все «нормальные» объяснения. Могла же я просто упасть от жары и нафантазировать себе Гриву? А баня… старую печь никто не проверял. Да, это гораздо логичнее.

— Бабуль, но я же ничего не умею! Я даже в травах не разбираюсь…

— Эх, Шурочка. Не в травах дело. Травы — это моя страсть. У тебя — свои дары. Пока ты здесь, на этой земле, где предки дают тебе силу, ты очень скоро поймёшь, в чём именно твоя и как можешь помочь людям.

— А если они не заслужили? — голос звучит чужим, упрямым.

— Ты вправе отказать, если почувствуешь, что просьба принесёт вред. Но если твоя сила нужна для добра, а ты откажешь… боюсь, местные духи могут разгневаться.

— Ой… — неожиданный писк Ники заставляет вздрогнуть. — Я… я просила Сашу помочь мне найти то, что моя бабушка спрятала на участке, — Ника смотрит на нас испуганно-виноватым взглядом. — Простите, я не знала!

Её голос дрожит. Я смотрю на бабушку и вижу, как в её глазах зажигается понимание.

— Так вот в чём дело, — выдыхает она. — Твоя бабушка, Валя, являлась ко мне. Подводила к вашему участку и бесследно исчезала. Я знала — ей нужна помощь, но не могла разгадать, какая. Она только повторяла: «Им нужно переехать». А что её беспокоило возле дома — так и осталось загадкой.

Она поворачивается ко мне, и взгляд её становится твёрым:

— Предки укрыли её от меня… чтобы дорогу открыть тебе. Твоя подруга — твой первый долг.

В груди поднимается странное волнение, похожее на то, что испытываешь на краю обрыва. Не этого я ждала, приехав сюда. Думала, буду отдыхать на природе, кормить комаров и любоваться закатами, забыв об учебе и вечных спорах родителей. А вместо этого явилась Грива — и мир раскололся на До и После.

Наш костёр трещит, отгоняя своими языками сгущающуюся тьму. Я закрываю глаза — и сразу же вижу их: тени у реки, водящие хоровод, их гортанную песню. Размытые лица поворачиваются ко мне, застывая в немом ожидании.

Что я должна сделать? Как помочь Нике? И что можно успеть за месяц?

«Нет, — судорожно ловлю себя на мысли. — Это всё не по-настоящему. Сейчас всё растает, как дым, и окажется, что я всё выдумала». Но стоило мне открыть глаза и увидеть её серьёзное, печальное лицо, как реальность происходящего обрушивается с новой силой.

Один вопрос, уже давно мучивший меня, вырывается наружу:

— Бабуль… Почему маме не передали эту силу? Почему именно мне?

Она хмурится и взгляд теряется в пламени.

— Мама твоя деревню никогда не любила, всегда к городу тянулась. А наша сила… ей нужна прочная связь с этой землёй. — Бабушка поворачивается ко мне, внимательно разглядывая, словно пытаясь разгадать загадку.

— Но она же что-то может? Чувствует?

— Дар есть, да не такой. Мама твоя сны вещие видит, да мысли близких угадывает. Сильная интуиция — но не больше. А то, что пробуждается в тебе… Это новый путь. Да не совсем наш, чувствую. Не от Земли идёт…

От этих слов по спине пробегает лёгкая дрожь, а сквозь тяжесть пробивается старое, упрямое сомнение. Казалось бы, теперь всё сказано прямо, без недомолвок. Но внутри продолжает клокотать сопротивление. Бабушка — ведунья, к ней идут со всей округи. Но я? Может, Грива привиделась во сне? Баня загорелась сама собой? И той девочке в школе просто влепили жвачку, потому что она многих выводила из себя?

Кажется, мой мозг разрывается на части. Одна цепляется за старый, привычный мир, где есть научные объяснения и случайности. Другая, новая и пугающая, уже чувствует правду в словах бабушки, ощущает её кожей. Эта внутренняя борьба изматывает.

В итоге спрашиваю лишь одно, самое простое и самое сложное:

— Что мне делать?

Бабушка качает головой, словно я задаю не те вопросы:

— Я не могу указывать, внучка. Тебе подскажут. Те, кто выбрал тебя. Кто ждал и вручил тебе эту силу. — Её улыбка становится мягче, в глазах теплеет. — Я — просто твоя бабушка. У меня был свой путь. У тебя будет свой. А пока… просто будь здесь. Слушай. И помогай, если почувствуешь, что должна. Твоя сила уже знает дорогу. Тебе остаётся лишь услышать её.

Я молчу с минуту, обдумывая её слова. И то, что всё это слышит Ника, меня даже успокаивает. Теперь я не одна. И моя новая подруга — с её неутолимым любопытством и жаждой тайн — кажется идеальной спутницей для этого странного путешествия.

В тишине, что повисает между нами, моё внутреннее сопротивление наконец отпускает. Не потому, что я полностью верю, а потому, что сил бороться уже не остаётся. Ощущение, что меня поставили перед фактом, и теперь придётся плыть по течению, хоть я и не знаю, куда оно меня вынесет. И будто уловив это, бабушка смягчается, тёплая улыбка озаряет её лицо.

— Помню, как я впервые осознала свою силу, — начинает она, и в голосе звучит далёкое, почти забытое тепло. — Но, в отличие от тебя, я всегда жила среди этого. Среди магии. Как ты знаешь, твоя прабабушка тоже была ведуньей. Благодаря ей я с пелёнок знала, как слушать шёпот трав и понимать язык ветра. А тебе… тебе предстоит узнать это сейчас.

Её слова повисают среди темноты и треска костра. И вместо ответа я спрашиваю то, что кажется безопасным, единственное, что не имеет отношения ко мне и моему «дару»:

— Как твоя рука?

— Уже почти не болит. — Она проводит пальцами по повязке, и я замечаю, что синяк почти рассосался, осталась лишь лёгкая жёлтизна. А от опухоли и следа не осталось. Неужели травы…

— Любят меня растения, как и я их, — будто угадывая ход мыслей, отвечает бабушка. — Они и лечат, и силы возвращают. Да так быстро, что любой городской врач, не веря, чертыхнулся бы! Ха-ха! — Её звонкий смех разносится по двору, и от него на душе становится легче — по крайней мере, за бабушку можно не волноваться.

— Так, девочки, на сегодня хватит. Отдыхать пора. — Она поднимается, слегка отряхивая юбку здоровой рукой. — Успеем ещё наговориться.

Мы медленно поднимаемся с мест. Бабушка выплескивает на костёр дождевой воды из вёдерка. Шипя и дымясь, огонь гаснет, и мир возвращается в привычное, земное русло. Магия отступает, растворяясь в ночном воздухе.

Провожаю Нику до калитки. Она на секунду задерживается, нелепо переступая с ноги на ногу.

— Ну, пока, — бросает она, избегая моего взгляда. И уже отойдя на несколько шагов, через плечо добавляет: — Завтра увидимся.

Смотрю ей вслед, пока её силуэт не растворяется в темноте узкой дороги. Вдалеке, там, где она сворачивает к своему дому, на мгновение мелькает полоска света — и гаснет.

Мы определённо стали ближе после этих разговоров, но что-то в её сдержанности настораживает. Она испугалась? Думать об этом сейчас не хочется. Радует одно — она не сбежала при первом же упоминании о моей «силе».

Возвращаюсь в дом и понимаю: бабушка довольна нашим разговором, но в её молчании прячется тень печали. Она старается скрыть это — слишком бодро вытирает крошки со стола, избегает моего взгляда, думая о чём-то своём. Что-то не так. То ли с деревней, то ли со мной, то ли с тем, что ей пришлось сегодня открыть. Но ясно одно — на прямые вопросы она больше не ответит. Отныне все ответы придётся искать самой.

Помогаю ей постелить постель, хотя она отнекивается, бормоча, что справится сама. Знаю, она просто храбрится, как всегда. Желаю спокойной ночи и ухожу в свою комнату, унося с собой странную тяжесть — словно мне на сердце положили чужой камень.

Ложусь в прохладную постель. Беру в ладонь аметист — он уже обрёл своё место на тумбочке, рядом с телефоном. Привычка постоянно тянуться к экрану ослабевает с каждым днём, и это странно и приятно одновременно. Прижимаю гладкий камень к щеке, потом засовываю под подушку. После такого дня он мне нужен как никогда. Если уж Красной Гриве или другим духам вздумается прийти ко мне во сне, пусть скажут прямо, что делать. Без этих полунамёков, кошмаров и вечных загадок.

Аминь.

* * *

Просыпаюсь резко — от раската грома, разорвавшего тишину пополам. Проверяю время на смартфоне:

3:40

Прислушиваюсь к первым тяжёлым каплям, забарабанившим по стеклу. После такого грохота сердце колотится так, что о сне можно забыть. Смотрю на дом Артёма через дорогу — тигр на воротах по-прежнему смотрит на меня потускневшими глазами. Странно. Из окна пробивается слабый, колеблющийся свет, словно от свечи. Кто-то ещё не спит в эту грозовую ночь?

Решаю закутаться в одеяло и просто наблюдаю — за спускающимися тучами, за вспышками молний. Мурашки бегут по коже от этой дикой, первобытной магии, что творится за окном.

Вдруг слышу за спиной тихое:

— Мяу?

Поворачиваюсь, вглядываюсь в темноту — ничего. Показалось?

— Мяу! — уже настойчивее.

И тут на кровать прыгает чёрное пушистое существо с белыми пятнами и знакомой чёрной точкой у носика.

— Родинка? — не верю своим глазам. Не видела её так давно! Уже думала, что её нет в живых, но боялась спросить у бабушки, чтобы не услышать горькую правду.

А вот же она! Свободная, пёстрая кошка, которая гуляет сама по себе, но возвращается, когда соскучится. Протягиваю руку, чтобы она обнюхала пальцы. Родинка тут же тычется головой в ладонь, требуя ласки. Гладкая шёрстка, тёплое мурлыканье — вот чего не хватало в эту грозовую ночь.

Усаживаю её на колени, и она сладко засыпает, лишь изредка поднимая голову на особо громкие раскаты. Волшебный, тёплый миг в сердце бури. Словно сама природа, устроившая это грозовое шоу, сжалилась над моими тревогами. Сперва — катарсис грома и молний, чтобы выжечь смятение, а потом — тихое мурлыкающее чудо на коленях и убаюкивающий дождь, чтобы усыпить.

Аккуратно ложусь на бок, чтобы не спугнуть Родинку, и незаметно проваливаюсь в сон.