«Садись-ка, Шурочка, сказку расскажу. Не о богах, а о силах, что мир держат. Жили-были четыре сестры.

Старшая — твёрдая, терпеливая, в платье из тёмной земли. В её волосах — корни дубов, а в руках — тяжесть камней и тепло глубины. Вторая — светлая, быстрая, в одеянии из струящихся вод. Её смех — журчание ручья, а слёзы — дожди над полями.

Третья — невесомая, неугомонная, в покрывале из облаков. Она шептала на ушко семенам, чтобы те летели в дальние земли, и гоняла стаи туч над миром. А младшая — горячая, ярая, в сарафане из живого пламени. Она танцевала в очагах и в молниях, согревая всё живое.

И всё бы хорошо, да заспорили сестры: кто из них важнее? Твердыня говорила: «Я всё держу на себе!». Вода пела: «Без меня всё живое умрёт от жажды!». Воздух парил: «Я несу дыхание всему сущему!». А Огонь пылал: «Я один несу свет и тепло!».

И отвернулись они друг от друга.

И заскрипела тогда земля без влаги, иссохла вода без ветра, что гонял бы тучи, задохнулось небо без тепла, что поднимало бы к нему пар, и потускнел огонь без древа, что рождает твердыня.

И вот тогда пришла к ним девушка — не ведьма и не царица, а просто дочь своего края. И принесла она дары: земле — воду из ключа, воде — семя, что принёс ветер, ветру — тепло очага, а огню — сухую ветвь, что дала земля.

«Вы, — сказала она, — как четыре ноги у одного стола. Выдерни одну — и всё рухнет. Ваша сила — не в споре, а в хороводе. А моя сила — в том, чтобы помнить об этом и напоминать вам».

С тех пор так и живут. А люди… Мы — те, кто плетёт невидимые нити между сёстрами. Не чтобы владеть ими, а чтобы они не забывали, что одна без другой — лишь половина силы.

Вот и вся наука. Не приручать стихии, а быть им сестрой. И помнить, что в ладу даже огонь и вода — не враги, а вечные танцоры».

Сказка о Четырёх Сестрах.

— Саш? Ты как? — Голос Ники прорывается сквозь вату в ушах.

Сознание возвращается обрывками. Размытые силуэты, давящая тяжесть в висках. Галька хрустит рядом — это Артём опускается на колени.

— Воды! — его голос звучит резко, почти по-командирски.

Ника срывается с места. Её кеды шуршат по гальке, и через мгновение она уже суёт мне в руку бутылку. Пластик ледяной, будто его только что достали из морозилки.

— Чего она такая холодная? — удивляется Ника.

Видение всё ещё висит во мне тяжёлым грузом, отдаваясь эхом. Я с трудом соображаю, что лежу в тени деревьев — меня явно перетащили с солнцепёка. Глоток ледяной влаги обжигает горло, но возвращает в реальность. Мир постепенно проступает чёткими контурами. Одно ясно: это не сон. Ощущение слишком реальное, слишком въевшееся в память.

— Ну ты нас напугала! — Ника тяжело дышит, прижимая руку к груди. — Думала, у тебя тепловой удар!

Я смотрю на Артёма. На его лице тоже застывает испуг, и я замечаю, что он без своей кепки. Отпиваю ещё и понимаю: козырёк нависает над моим лбом. Её надели на меня, пока я была без сознания.

— Кажется, я и вправду перегрелась, — хриплю я, пытаясь сесть. Тело ватное, но на душе — непривычное, ясное спокойствие. Словно всё внутри перезагрузилось.

— Думаете, вода от камня остыла? — спрашиваю, сжимая бутылку.

Ника скептически смотрит на валун.

— Не может быть! Он же раскалённый.

Артём, недолго думая, подходит и касается камня. Его поза — сплошное ожидание.

— Если не двигать рукой… от него холод идёт, — произносит он, и в голосе слышится удивление.

— Что? — Ника подскакивает и прижимает к камню обе ладони. Проходит несколько секунд. — Ого! — её лицо озаряет неподдельный восторг. — Прямо как лёд!

Любопытство пересиливает. Я медленно поднимаюсь, но взгляд снова и снова уползает в чащу — туда, где в беспамятстве видела Гриву. «Скучала»? Что это значит?

Отодвинув рюкзак, прикладываю ладонь к камню. Знакомая вибрация накатывает сразу, волнами пробегая под кожей. Я закрываю глаза. А через несколько секунд сквозь неё проступает холод — ровный, глубокий, впитывающийся в кости. Открываю глаза и натыкаюсь на два пристальных взгляда. Артём и Ника следят за каждым моим движением. Это смущает, но я стараюсь не подавать вида.

— И правда холодит, — подтверждаю. — Ощущение… приятное.

— Прямо кондиционер посреди жары, — заключает Ника.

Мы разглядываем наши ладони на тёмной поверхности: жёлтый лак Ники, руки Артёма в пятнах краски, мои бледные, с тонкими пальцами. Контрастный хоровод.

Внезапно Ника накрывает своей ладонью мою. Прикосновение слишком внезапное, слишком близкое. Я чувствую, как напрягается спина.

— Ты точно в порядке? Может, домой? — её тревога искренняя, но ладонь на моей кажется чужеродным грузом.

Я мягко убираю руку, делая вид, что поправляю край футболки.

— Гораздо лучше. И кстати, спасибо за кепку. — я снимаю её, но Артём тут же останавливает:

— Оставь, пока не дойдём. Вернёшь потом.

На душе теплеет — на этот раз от его заботы, которая не требует нарушения границ.

Возвращаемся под сень деревьев. Ника с прежним энтузиазмом собирает наши припасы и устраивает новый привал, снова усаживаясь между мной и Артёмом, как связующее звено.

* * *

— Я ж тебе говорю, эта Машка на тебя пялится, пока ты не смотришь! — Ника тычет пальцем в Артёма и заливается смехом. — Все видят, как она тебя глазами ест, один ты слепой!

Артём — будто и вправду согретый её бутербродами — лишь улыбается и качает головой.

— Даже если пялится — не интересно. Она городских любит. Слышал, встречалась с кем-то оттуда.

— Но ты-то скоро сам в город уедешь! Вот она и присматривается!

Она поворачивается ко мне:

— Эй, Саш! — Её локоть бодро толкает меня в бок. — А у тебя в городе… парень есть?

Дыхание перехватывает от неожиданности.

— Нет, — выдавливаю, чувствуя, как щёки наливаются жаром. — Не до того было.

— Ага, «учеба»! — она подмигивает с видом всезнайки. — А тебя, бука, хоть кто-то интересовал, кроме красок и холста? — Она снова разворачивается к Артёму, но я чувствую в её вопросе нотку напряжения: будто спросила обо мне, чтобы перекинуть мостик к нему.

— Было дело, — произносит он на выдохе, и мы с Никой застываем в ожидании продолжения. — В прошлом году. Юля из художественной школы.

— И что, не срослось? — спрашиваю осторожно.

Артём смотрит куда-то в сторону, его лицо напряжено.

— Она… всё время пыталась что-то доказать. Всем вокруг. Хотела, чтобы мы были «идеальной парой». А мне не нужен был этот цирк. Она считала мою тишину слабостью. Мы не поняли друг друга.

Улыбка Ники тает. Она наклоняется и ободряюще толкает его плечом:

— Ну и фиг с ней! Зато ты рисуешь — огонь. Вот твоя Юля с этим не смирилась — её проблема.

Он молчит. Но уголок губ дёргается.

— Эй, погоди-ка, — продолжает Ника. — А это не та Юлька, которая дочь Петровны?

— Она, — вздыхает Артём, почему-то пряча глаза.

— Да ну! Ты с ума сошёл?

— А что такого? — вклиниваюсь я.

— Да вся семейка Екатерины Петровны — сущий кошмар всей деревни! — объясняет Ника. — Её старший сын, Матвей, вечно пьяный, а сама Петровна ходит, словно все кругом ей должны.

— Ну, Юля-то не живёт с семьёй, — пытается оправдаться Артём. — Переехала в городской интернат. Даже на лето не приезжала.

— Что только подтверждает: семейка не самая приятная, — заключает Ника.

— Тебя они хотя бы не достают, как Веру… — Артём обрывает себя, мельком взглянув на меня.

Ника смотрит на него с удивлением — явно чего-то не знала.

— О чём ты? — в моём голосе сквозит нарастающая тревога.

Он снова отворачивается к реке.

— Эта Екатерина Петровна. Она твоей бабушке не друг. Завидует. Моя мама с ней общалась до того как… — Он запнулся. — До того, как мы узнали твою бабушку лучше. — Поднимает на меня глаза — и вглядывается так пристально, что я буквально ощущаю чужую боль. Где-то глубоко в груди что-то сжимается. Странно и непривычно, словно на мгновение заглянула в его душу.

— Я слышала, она одна с тремя детьми осталась. После того как её мужа, дядь Пашу, нашли при… странных обстоятельствах… — Ника говорит тише и всё менее уверенно.

Артём подхватывает:

— Непонятно было, от чего умер. Потом сказали — сердечный приступ.

— А почему «при странных»? — не удерживаюсь от вопроса.

— Он просто сидел на лавочке с открытыми глазами. Не сразу поняли, что мёртв… — Артём замолкает, вглядываясь в воду. — Его старший сын, Матвей, нашёл его таким.

Мы с Никой безмолвно просим его продолжить.

— Дядь Паша на рыбалку ходил мимо дома твоей бабушки. И иногда то крысу дохлую на крыльцо кинет, то камнем в окно швырнёт. Личные счёты были. А потом — бац — и он умер. Конечно, многие на твою бабушку подумали. Что это она его прокляла.

Он тут же, почти торопливо, добавляет:

— Во что я, конечно, не верю.

Выдерживаю паузу, позволяя его словам отстояться в моей голове.

— А почему он так к бабушке относился?

— Я точно не знаю, — Артём убирает пальцами чёрную прядь, падающую на глаза — но говорят, она отказалась сделать то, о чём он просил. Вряд ли что-то хорошее.

— Ясно, — выдыхаю и смотрю на Нику. Она так шокирована, что просто сидит с приоткрытым ртом.

Я подбираю маленькую сухую ветку и принимаюсь водить ею по камешкам. Как обычно. Кажется, большую часть жизни я провожу у себя в голове. И сейчас, после такой беседы, мне отчаянно хочется обратно — в свою тихую, привычную раковину, где можно всё обдумать в одиночестве.

* * *

Обратная дорога ощущается иначе. Та же тропинка кажется прохладнее, темнее, будто лес впитал в себя тяжесть наших мыслей. Ника идёт уже не так шумно, а Артём… Артём выглядит почти бодрым. То ли потому, что выговорился, то ли от непривычной тишины Ники.

Она теперь идёт позади, и я буквально спиной чувствую бурю в её голове. Кажется, мой рюкзак стал вдвое тяжелее от груза чужих и невысказанных мыслей.

— О чём думаешь? — спрашиваю, слегка оборачиваясь.

— А? Ни о чём… Пустота. — Ну да, конечно. Решаю разрядить обстановку.

— Ника, а твой любимый цвет — жёлтый?

— Не только! Ещё фиолетовый. И ярко-зелёный, как сочная трава.

— Хм… И мне нравится зелёный, но не яркий. А как этот лес.

Мы одновременно поднимаем головы. Ветки елей сплетаются в плотный полог, пропуская лишь редкие лучи солнца. Провожу ладонью по влажному папоротнику у края тропы. Сколько оттенков… В городе зелёный был один — как на светофоре или выцветшей скамейке в парке. А здесь — целая палитра. И я наконец понимаю, что имела в виду бабушка, говоря: «Природа лучше знает, как сделать красиво. Люди же в основном портят».

— А мой любимый цвет — чёрный.

Артём выдёргивает нас из мыслей и мы с улыбками переглядываемся. Ника старается скрыть внезапно нахлынувшее веселье.

— Правда? Ни за что бы не подумала! — Она оскаливается во все тридцать два зуба.

Артём — в чёрных шортах, чёрной футболке и чёрных кедах — разворачивается и идёт задом наперёд, глядя на нас. Мы не можем сдержать улыбок, и он всем видом старается показать, что ничего смешного не произнёс — даже глаза закатывает с преувеличенным безразличием. Но я замечаю, как упрямо дрожит уголок его рта. Сдержать улыбку у него так и не выходит.

Мы выходим из леса раньше, чем я ожидала. И только ступаем на полянку, я вздрагиваю от внезапного визга Ники — такого пронзительного и восторженного, что сердце на мгновение замирает.

— Ааа! Какие красивые! — она рвётся вперёд. Лишь через секунду я различаю, что именно привлекло её внимание. Целая поляна диких лилий её любимого, жёлтого цвета.

Конечно, она тут же достаёт телефон и начинает снимать. Вертит аппарат во всех направлениях, снимает цветы крупным планом, себя на их фоне, нас в отдалении. И всё это — секунд за тридцать.

Пока она погружена в творческий процесс, я тихо обращаюсь к Артёму:

— Мы же не проходили здесь утром?

— Нет, — так же тихо отвечает он, не поворачивая головы. — Я немного изменил маршрут.

Только тогда до меня доходит: он сделал это нарочно. Знал об этой поляне.

— Удивительное совпадение, — замечаю с ноткой иронии в голосе. — Только что обсуждали цвета, и вот — целое жёлтое поле.

— Да, — соглашается он без тени улыбки. — Совпадение.

Но у меня внутри теплеет. Он специально привёл нас сюда. Для неё.

Ника стрелой подлетает к нам:

— Давайте сфотографируемся вместе! Мне нужно фото на память!

Я не отказываюсь, в отличие от Артёма, явно не обрадованного перспективой. Но Ника уже устанавливает телефон на пне, включает таймер и устраивает нас посреди цветущего поля.

Разглядывая получившийся снимок, я ловлю себя на мысли, что хочу сохранить его навсегда. На экране — наше залитое солнцем трио на фоне жёлтых лилий. И меня накрывает странное, щемящее чувство — будто я только что положила в карман не просто картинку, а маленькое сокровище.

Оставшуюся дорогу Ника говорит о цветах и о том, что их не стоит срывать, особенно дикие. «Потому что сорвав, они порадуют тебя всего несколько дней, а вот если оставить, то будут радовать всех, кто проходит мимо».

Когда вдалеке показывается бабушкин дом, на меня внезапно накатывает тревога. Чем ближе мы подходим, тем сильнее сжимается сердце — будто сама атмосфера вокруг дома сгустилась и потемнела.

Выйдя на нашу улицу, Артём сразу сворачивает к своему дому.

— Позже увидимся, — бросает он через плечо и захлопывает калитку.

— Пока, Артём! Любитель чёрного! — кричит ему вдогонку Ника.

Я не успеваю вымолвить и слова — взгляд скользит вдаль, где к дому приближается бабушка. Она движется медленно, устало волоча ноги, с холщовой сумкой в руке. И даже на этом расстоянии видно, как сгорблены её плечи.

Ника тоже это замечает. Улыбка мгновенно сходит с её лица.

— Что это у неё с рукой? — тихо спрашивает она.

Сердце уходит в пятки. Бабушка прижимает к себе одну руку — та красная и опухшая. Я бросаюсь к ней, потеряв по пути кепку Артема.

— Бабушка! Что случилось?!

— А, ничего, Шурочка, — она пытается отмахнуться здоровой рукой. — Поскользнулась на мокрой траве, неудачно упала.

— Срочно домой! Нужен лёд! — в моём голосе дрожит паника.

Ника, не раздумывая, берёт у неё сумку. Я бережно беру бабушку под локоть здоровой руки. На другой уже проступает багровеющий синяк, а кисть пугающе распухла. Ничего себе падение.

Мы медленно движемся к калитке. Ника, уже подхватившая кепку, бросается вперёд, чтобы открыть нам дверь.

— Девочки, да не беспокойтесь вы так, — бабушка пытается улыбнуться, но боль заставляет её морщиться. — Ходить-то я могу.

Но даже сейчас, сквозь боль, её улыбка тёплая и лучистая. И от этого становится ещё тревожнее.

Льда в морозилке не оказывается, и я, недолго думая, хватаю пакет с замороженным мясом, оборачиваю его полотенцем и прикладываю к распухшему месту. Бабушка слегка морщится.

— Шурочка, сбегай-ка в мою кладовую. Принеси две баночки с травами: самую большую слева и ту, что с надписью «календула».

Я спешу выполнить просьбу, но на пороге кладовой мешкаюсь. В памяти всплывает отражение в маленьком зеркале… Но тревога за бабушку оказывается сильнее. Я резко открываю дверь. К моему облегчению, зеркала на прежнем месте нет.

Быстро отыскав банки, возвращаюсь на кухню.

— Что с ними делать?

Ника уже хлопочет у плиты — ставит чайник.

— Смешай по половине горсти в миске и залей крутым кипятком, — поясняет бабушка. — Будем компресс делать.

Мы с Никой действуем слаженно, как настоящая команда. На все наши попытки уговорить вызвать скорую бабушка лишь качает головой: «Перелома нет, справимся сами. Вместе».

Так мы и делаем.

Когда все хлопоты остаются позади, бабушка предлагает выйти во двор. «Перевести дыхание». Там, в самом центре, как всегда, стоит старая костровая чаша, в которой нередко по вечерам горит огонь. Это место для неё особенное — не просто костёр, а источник света и силы. Помню, в детстве она разжигала его почти каждый вечер, бросая в огонь пучки душистых растений, пока мы с ней занимались своими делами: я топила куклу в бочке с водой, а она перебирала ягоды или сушила коренья.

В этот раз огонь в чаше зажигаю я. Мы с Никой присаживаемся рядом на самодельную скамейку. Бабушка устраивается на своём низком табурете у самого огня, и привычным движением бросает в пламя охапку сушёного белого шалфея — своего любимого. Огонь вспыхивает ярче, и лицо Ники озаряется живым любопытством и тихим восторгом.

— Шалфей очищает тело и пространство от негатива, — произносит бабушка, и у меня складывается впечатление, будто мы попали в тайную школу магии.

Ника, завороженная её словами, придвигается ближе.

— Он возвращает силы, — продолжает бабушка, и её глаза лукаво блестят в отсветах пламени, — особенно тем, у кого их от природы много. — Она намеренно задерживает на нас взгляд, и мне кажется, я почти физически чувствую, как Ника сгорает от любопытства.

— А есть травы, которые… успокаивают ум? — почти шёпотом выдыхает она, и в голосе слышится неподдельная, детская надежда.

— А то как же! Мелисса, мята и ромашка — успокаивают и хороший сон дарят. Я тебе дам немного, сама собирала.

— Ой, спасибо!

— А ещё, — продолжает бабушка, — у меня есть магические камни, заряженные. Тоже подарю тебе один. Аметист называется.

— Кстати, он фиолетовый, — вставляю я. — Тебе точно понравится.

Ника сияет. Она улыбается так, будто ей подарили не камень, а целую вселенную возможностей.

— Ну что, куда ходили? Я видела, вы Артёмку с собой взяли?

Мы с Никой переглядываемся.

— Ходили к Ведьминому камню… — отвечаю я. — Так вроде он называется.

— А-а-а… — Бабушка одобрительно кивает, а потом понижает голос до шёпота. — Ну что? Почувствовали что-нибудь?

Я мешкаюсь, бросив осторожный взгляд на Нику.

— Вибрацию… и холод от камня… — начинаю нерешительно. — И… кое-что ещё.

— Так-так-так, — бабушка наклоняется чуть ближе, её глаза блестят в огне.

— Я… Я упала в обморок. — На её лице отражается острая тревога, которую она тут же пытается скрыть, чтобы я продолжила. — Слышала голоса на берегу. И видела костёр в ночи.

Боковым зрением я замечаю, как Ника поднимает на меня взгляд. Бабушка медленно кивает.

— Видно, песни предков наших услышала, — произносит она, и во взгляде появляется непривычная серьёзность. — Сильная ты, Шурочка. Только сама пока не понимаешь, насколько.

Я поворачиваюсь к Нике. Та слегка отстраняется, словно давая понять, что может оставить нас, если разговор слишком личный. Но бабушка даже не думает её отпускать, и я, собравшись с духом, продолжаю:

— Бабуль… Я ещё Красную Гриву видела. И мне передали, что… — я опускаю, что в видении это сказала Ника, — что она по мне скучала. Что это значит? — тихо спрашиваю, и от этих слов по спине бегут мурашки.

Бабушка замирает. Она смотрит на меня пронзительным, неотрывным взглядом, и проходит несколько тягучих секунд, прежде чем она отвечает:

— Думаю, наши духи говорят, что им твоя помощь нужна.