XVIII Старший Аркан

Свет луны — обманчив, он отбрасывает длинные тени, в которых скрываются отголоски прошлого. Это путешествие вглубь, к истокам, скрытым под толщей забытых лет.

Зеркало памяти показывает не лицо, а тень прежнего имени. Дорога подсвечена лишь интуицией, а каждый шаг по этому пути — это встреча с призраками рода, чьи голоса сплетаются в единый зов, ведущий домой, к тому, кем ты была всегда.

Мы стоим друг против друга, между нашими невысокими заборами — полтора метра пустого пространства. И теперь понимаю: раньше я не видела дядю Ваню просто потому что мой рост был слишком мал, чтобы разглядеть его через забор.

— Выглядишь здоровой, — отмечает он, щурясь от солнца.

— И чувствую себя лучше. — Смотрю на него, подбирая слова. Как спросить? Прямо или издалека? — Получается, сегодня ночью, когда я вышла из дома… Вы меня видели? То есть… это был не сон?

Он кивает:

— Видел. И хотел остановить, да, по всей видимости, не смог бы.

В его руках появляется сигарета, как по волшебству. Должно быть, курение — его привычка, оставшаяся с тех времён, когда он был жив. Облокачиваясь на забор, его фигура вписывается в старые вмятины на дереве, следы, оставленные сотнями таких же движений, что стёрли древесину до гладкости.

— Дядь Вань… — Я слегка отступаю от забора, чтобы не ощущать грудью пульсацию, которая передаётся мне через дерево. — Ты мой дедушка?

Он бросает ненастоящую сигарету под ноги и кивает с улыбкой. Сама не понимаю почему, но глаза наполняются слезами, и его образ расплывается в водянистом мареве.

— Но почему ты здесь? Почему не ушёл? — Вытираю слёзы рукой, голос предательски дрожит.

— Так из-за Веры я здесь. Из-за Марины, из-за тебя. Выгоняла меня твоя бабушка, всё ругалась, что я вижу, как она стареет. Да разве если б я ушёл, мне было бы лучше, чем здесь? И как мне повезло, что внучка у меня в свою бабушку уродилась, так теперь и поговорить можем. Не передать мне такого счастья. — Я срываюсь на плач.

— Ну-ну, внучка, радоваться нужно! При жизни я даже твою маму не увидел, уже без меня она родилась. А сейчас могу и тебя увидеть, и маму твою, и с Верой поговорить.

Бабушка всегда говорила о дедушке с теплотой. «Ванечка бы починил» или «Ваня бы сказал…». Теперь понятно, почему она не нашла никого после его смерти — его дух был прямо за забором. И ясно, почему новые жильцы каждый раз уезжали отсюда, так и не успев распаковать вещи. Теперь дом моего дедушки стоит здесь, из последних сил сохраняя его память на заросшем, заброшенном участке.

Я беру себя в руки, пока дедушка терпеливо ждёт. Да и сложно назвать его дедушкой — его не стало, когда ему было чуть больше тридцати, и время для него остановилось. Он умер внезапно, в поле, от сердечного приступа на жаре. Бабушка говорила: «Дело это обычное, Стрибог людей к себе служить забирает». Тогда её слова были для меня непонятны. Вот только, видимо, к Стрибогу дедушка так и не ушёл, а остался существовать здесь духом, наблюдать за своей любимой, за родными дочкой и внучкой.

Поворачиваюсь на настойчивый скрип двери бабушкиного дома и застаю взгляды друзей. Густая листва яблони немного скрывает меня от их любопытных глаз, и я, перегнувшись через шершавые доски забора, шепчу дедушке:

— Ещё поговорим? Позже? — Тёплое чувство под рёбрами растекается, понемногу заполняя пустое пространство, которое оставила после себя Дара.

— Договорились, — так же тихо отзывается дедушка, и его губы растягиваются в улыбке, а пальцы снова складываются вокруг призрачной сигареты — без дыма, без запаха, лишь отголосок привычки.

С колющей болью в ногах я направляюсь к дому, где Ника и Артём застыли у крыльца в почтительном ожидании. Они не двигаются с места, понимая, что это мгновение не для них, даже если им неведомо, с кем я говорила.

— Ну что, остаёшься? — у Ники в голосе звенит надежда, а Артём смотрит пристально, и в его молчаливом взгляде — тот же вопрос.

— Остаюсь.

Ника внезапно бросается ко мне и сжимает так сильно, что хрустят позвонки.

— Слава богам!

* * *

Несколько дней потребовалось, чтобы раны на ступнях затянулись. Бабушка обрабатывала их густыми, пахнущими летом отварами и прикладывала компрессы из размятых листьев, а сама убегала на помощь тёте Лене и другим жителям деревни до самого вечера. Ника с Артёмом приходили ко мне каждое утро, и мы устраивались в моей комнате, погружаясь в пожелтевшие страницы дневника прабабушки. Запасались чаем, тёплыми булочками, рассаживались прямо на ковре посреди комнаты, и я перечитывала вслух уже изученные строки — о Матери-Земле, о Свароге, о духах, что живут в ветре и в почве под ногами.

Мы делились самыми безумными догадками, странными случившимися вещами, мистическими находками. Наши разговоры тянулись с утра до вечера, прерываясь лишь на обед, и расходились мы только затемно, чтобы я снова могла в тишине углубиться в новые записи, а на следующий день мы могли их обсудить.

Меня беспокоила одна вещь. В дневнике чётко говорилось: ведьма может создать Прислужника, но привязать его к другому человеку — невозможно. Тогда откуда это чувство связи с Дарой, это ощущение пустоты внутри, будто вырвали часть меня? Я рассказала друзьям о браслете, надетом на шею кукле. Ника лишь недоумённо качала головой — она просто общалась с воображаемой подругой, переодевала куклу, надевала ей различные украшения, а потом слегла с температурой, никакой мистической связи не чувствуя.

Мы ломали голову над тем, кто мог осквернить Дару. Зацепка была лишь одна, и бабушка когда-то её озвучила: всё началось с младшего брата прадеда Екатерины Петровны, того, что из зависти обратился к тёмным силам. Теперь это подтверждалось и личным мотивом Дары — она жаждала сжечь дом потомков обидчика. Именно для этого божественного суда она и привела Артёма к их порогу, а через него — и меня.

Однако Артём не подтверждал и не опровергал моих догадок. На вопрос, зачем Дара привела его к Матвею, он лишь ответил, что хотел поговорить — договориться и объяснить, что моя бабушка ни при чём. Хотел уладить конфликт. Он согласился на эту миссию, хоть и знал, что затея бессмысленна.

Но я всё поняла. Дара убедила его пойти туда с одной-единственной целью — чтобы за ним пришла я.

Сегодня мы договорились: вечером я спрошу у бабушки обо всём, что накопилось. Мы даже составили список вопросов. Я заранее представила, как мы усядемся с ней за стол, и я буду брать интервью, как настоящий журналист, а она — отвечать с невозмутимостью кинозвезды, дающей сотню таких интервью на дню.

Было и кое-что ещё. Если Ника оставалась собой — шумной, яркой, непоседливой, — то Артём изменился. Его обычная угрюмость сменилась живым, неподдельным интересом. Сначала я думала, дело в симпатии ко мне, но чувствовала — причина глубже. Он расспрашивал, когда я снова смогу отправиться в дальнюю вылазку — в лес или к камню. Интересовался о месте, где оставила Дару. Кивал, вникая в мои описания, и смотрел прямо в глаза чаще обычного. Он даже начал приносить к чаю сладости, что вызвало возмущённые возгласы Ники: «А мне ты ничего не носил, хотя мог бы отблагодарить хотя бы за интернет и приставку!» — говорила она, прибирая самые лакомые конфеты и наливая нам чай.

Но Артём делился не только сладостями. Как-то раз, глядя в окно, он рассказал то, о чём не знала даже Ника. О том, что именно он нашёл своего отца в ту зиму. В сугробе. Пьяного и уже недышащего. Он смахнул предательскую влагу с ресниц, стараясь, чтобы никто не заметил, и тихо проговорил: «С тех пор ненавижу зиму». Эта исповедь показалась мне такой важной, сближающей нас троих, что мне захотелось ответить тем же. Но Ника опередила: «У меня тоже есть секрет. В школе надо мной издевались. И до вас, кроме старинной мистической куклы, друзей у меня не было».

Из её круглых карих глаз потекли слёзы. Не от обиды, а от радости, что теперь у неё есть мы. Артём потрепал её по плечу и сказал, что лучше не иметь друзей вовсе, чем пытаться подружиться с теми, кто тебя травит. И что учёба из дома — возможно, лучшее решение.

Чтобы разрядить обстановку, я выдохнула:

— А у меня… на внутренней части бедра есть красное родимое пятно. — И, видя их взгляды, поспешила добавить: — Тогда на речке я купальник не забыла. Просто не взяла, потому что всегда его стеснялась.

Ника тут же всплеснула руками:

— Покажи!

Я отнекивалась, пока она не стала тянуть меня за штанину. В конце концов, я сама задрала её почти до паха, обнажив кожу с алыми вкраплениями — будто кто-то кистью брызнул краской. И тут же осознала, как это выглядит; жар ударил в лицо.

Та лёгкость, что появилась в Артёме за последние дни, в один миг испарилась. Он застыл. Его взгляд прилип к пятну, в глазах мелькнуло нечто — не смущение, а скорее острое узнавание, даже тревога. Затем он резко отвернулся к окну, но было поздно — я уже заметила, как напряглись его плечи.

Артём снова ушёл в себя, пока мы с Никой, стараясь не замечать его отстранённости, обсуждали, у кого какие ещё есть родинки и есть ли в них что-то мистическое.

* * *

Когда за окном небо залилось алым, мы, собирая с пола чашки, договорились завтра дойти до реки самой дальней тропой — обойти наконец все красивые места, где ещё не бывали.

— Я расскажу вам про Красное озеро, — Ника хитро прищуривается. — Но только когда придём. Чтобы прочувствовать его всей кожей.

— Меня ты вряд ли удивишь, — отвечает Артём.

— А вот Саша-то наверняка ничего о нём не знает! Так что никаких спойлеров!

Я смеюсь, ставлю чашки в раковину и провожаю друзей к двери. Пока они надевают обувь, я смотрю в зеркало, вспоминая, как оно вытянуло из меня тьму. Теперь в нём лишь моё привычное отражение, и от этого на душе спокойнее.

— А вы что чувствуете, когда в него смотритесь?

Ника пожимает плечами:

— Мне оно кажется просто старым и потускневшим. А ты? — поворачивается к Артёму.

Тот молчит, и по его позе видно, как ему неловко.

— В первый раз, когда посмотрел, увидел не себя, а отца. Больше не смотрю, — говорит он, опустив голову. Мы с Никой переглядываемся.

— Возможно, зеркало видит не только то, что внутри человека, но и что-то ещё? — озвучиваю свою догадку, обращаясь скорее к воздуху, чем к ним.

Мрачные мысли прерывает скрип калитки. Это вернулась бабушка — а значит, настало время «интервью». О чём мне тут же напоминает Ника:

— Не забудь блокнот с вопросами, — шепчет она, и в этот момент дверь распахивается. — И будь паинькой, — добавляет ещё тише, чтобы бабушка не услышала. Я улыбаюсь.

— Ну что? Друзья да травы помогают, а? — смеётся бабушка, вешая ветровку на крючок и прощаясь с Артёмом и Никой. Я тоже машу им.

Бабушка ставит греться воду для очередного отвара и предлагает мне чаю, но я отказываюсь: во мне сегодня и так больше чая, чем крови.

— Бабуль, у меня к тебе столько вопросов накопилось, — говорю я, перемыв всю посуду и садясь с ней за стол.

— Ну спрашивай. Коль накопилось, значит, надо отвечать, — улыбается она, позвякивая ложкой в чашке. А я достаю из-под полотенца на столе блокнот с вопросами.

— Ух ты как! Подготовилась? — смеётся бабушка.

Я киваю и читаю первый вопрос, снова представляя, что беру интервью.

— Итак, бабуль, — начинаю я, готовясь задать самый главный вопрос, — ты знаешь ведьму по имени Анна?

Бабушка поднимает взгляд к потолку, будто перебирая в памяти всех Анн, что жили в деревне.

— Если ты имеешь в виду ведьму, которой принадлежала кукла-помощница, то её я знаю по рассказам. Давно она жила, да только это не просто ведьма была… — Она слегка наклоняется, словно собирается поведать главный деревенский секрет, а я, как всегда, покрываюсь мурашками, ведь никто не умеет рассказывать истории так, как она. — Анна — дочка Еремея. Да-да, того самого, — кивает она, видя, как у меня расширяются глаза.

Прислужница древнейшей ведьмы деревни побывала у меня в руках, а я её закопала в пепле?

— Мне кажется, Шурочка, духи наших земель тебя ночью подняли, чтобы ты вернула куклу самой хозяйке. А может, это Анна вытянула тебя из постели, чтобы воссоединиться с Дарой. Ты ведь больше не чувствуешь её?

Я мотаю головой.

— И я не чувствую, — отвечает бабушка. — Хотя нечистью запахло сразу, как ты домой её принесла. Я просто не сразу поняла, что это она.

Мне становится неловко от того, что она всё знала. А я вела себя так, словно всё в порядке: «Нет, бабуля, всё хорошо. Я не притаскивала в твой святой дом осквернённую тьмой вещь, когда ты защищаешь себя и людей от всего нечистого». Тьфу! Глупая.

— Подожди, если Анна — дочь Еремея, значит, она жила с Гривой?

Бабушка кивает.

— А эта Анна служила Сварогу?

Снова кивает.

Вопросы идут не по плану, но я не могу остановиться:

— А если я не чувствую такую же связь с Матерью-Землёй, как ты… Может, у меня связь с кем-то другим?

Бабушка впервые за вечер становится серьёзной.

— А что ты сама думаешь? Почему задаёшь такой вопрос?

Я размышляю, рассказать ли ей, что не чувствовала себя собой в момент пожара. И что, возможно, это я его и устроила?

— Мне кажется… меня больше тянет к огню, — наконец отвечаю я.

Бабушка понимающе кивает, погружаясь в свои мысли.

— Это странно? Ведь в нашей семье все служили Земле…

— Не странно. Ведьмы черпают силы оттуда, где им по духу ближе. Мне всегда казалось, что ты более порывистая в отличие от наших ведьм, чьи энергии медленные, спокойные, фундаментальные, как и сама Земля. А Сварог… он уничтожает быстро, и так же быстро может сотворить магию — например, помочь сильной ведьме создать Прислужника. Игрушка-то деревянная, а в огне рождена, и только огнём можно её уничтожить.

Я думаю о Даре. Осталась ли она под слоем пепла? Или Сварог забрал её? А может, это сделала Анна…

— Бабуль, а ты хоть раз видела духов Огня или Земли?

Она хмурится, словно я задала глупый вопрос, но мне он таковым не кажется, так что я даже не смущаюсь.

— Духов-то многие видали, а если ты имеешь в виду самого Сварога — нет, конечно. Это высшие силы, их нельзя увидеть, только почувствовать.

— А как? Почувствовать…

— В мелочах, Шурочка. В звуке ветра можно Стрибога услышать, если попросить его о чём-то. Мать-Земля отвечает нам плодородием или внезапно залетевшей в окно птицей, что будит хозяев и спасает от пожара. А вот Огонь… бывает, и не предупреждает вовсе. Он забирает, наказывает, сжигает, чтобы на старом построить новое. Как дом Петровны, например. Не зря ведь он сгорел — такая рухлядь, полная мелких бесов и тёмных сущностей, давно должна была сгинуть. И ты погляди-ка! Вся деревня теперь сплотилась, чтобы Екатерине и её детям помочь новый дом построить. Проходила я сегодня мимо и видела — у них перед домом деревце появилось, зелёное, всего лишь берёзка… а ведь никто его не сажал…

Я поражаюсь этой новости. Значит, пожар был не просто местью — он стал очищением, знаком свыше, который в итоге обернулся к лучшему?

— Фух, а я-то думала… — произношу с облегчением.

— Чего думала, внучка? Что это ты пожар начала, как тогда с баней? — щурится бабушка, отпивая чай. — Так ведь значит, это правда ты, — выдаёт она так спокойно, а я каменею от её слов. — Если тебе кажется — значит, не кажется. Значит, правда. Сварог даёт тебе силы для своих целей.

Она снова уходит в мысли, а я не могу нарушить тишину. И в этой тишине рождается окончательное, ясное понимание: неважно, что подтолкнуло — воля Сварога, манипуляция Дары или всё вместе. Дом сгорел от моего огня. Это была моя сила.

— Думала я об этом, внучка. Не просто так тебе чужой помощник в руки попался. Не просто так бабушка Валя куклу в земле спрятала, а чтобы ты её нашла. И не просто так твои родители в отпуск собрались именно в это время — чтобы ты здесь появилась. Возродить силу Сварога — сильную, смелую, неукротимую. — Она смотрит мне прямо в глаза и привычным движением кладёт свою руку на мою. — Ты моя внучка, и ты в нашем роду первая, кому достался такой дар. Любая бабушка на моём месте гордилась бы так же, как горжусь я.

Я не до конца понимаю, чем именно она гордится, но сила, что я ощущала, когда появилась Дара и когда увидела пожар, не сравнима ни с чем.

— Одно только важно, Шурочка. Твой дар нужно научиться контролировать, чтобы не случалось происшествий. При пожаре у Петровны никто не пострадал, а могло быть иначе. Понимаешь?

Я киваю, и тело пронзает мелкая дрожь — живое эхо огня, что теперь живёт во мне.