XVI Старший Аркан

Молния пробивает каменную кладку иллюзий.

Крушение — не конец, а единственный путь к свободе.

Вам больше некуда прятаться. Осталось только упасть — и начать всё сначала.

— Вот тебе и Башня, — произносит Ника, когда мы отходим от горящего дома, уже слыша вдали первые звуки пожарной сирены.

— Надеюсь, это к лучшему, — тихо отвечаю, оглядываясь на полыхающий огонь.

Люди, заметив пожар, начали собираться у горящего дома, поэтому нам пришлось уйти по краю леса, чтобы избежать лишних вопросов. Конечно, Матвей наверняка всем расскажет, что это я подожгла его дом, но сомневаюсь, что все ему поверят. Артём уверен — бабушку и меня большинство жителей поддержит, ведь Петровна с сыном никогда не отличались примерным поведением.

Дара молча следует за нами по тёмной тропе — она явно насладилась зрелищем пожара. Впрочем, как и я. Друзья её не видят, и меня гложет вопрос: как вообще Дара общалась с Артёмом? Говорила с ним или просто подтолкнула прийти к дому Матвея? Мысль о том, что она могла заставить его сделать что-то против воли, заставляет сжаться. Но Дара, словно чувствуя это, тут же забирает мой страх, оставляя внутри лишь пустую, звенящую тишину.

— Так мы… будем обсуждать то, что случилось? — Ника идёт впереди, закинув венок на плечо, как модную сумочку. Свой я несу в руке, цветы уже поникли.

— Я не хочу ничего скрывать, — начинаю я осторожно. — Но я и сама не всё понимаю. Может… Может, Дара объяснит.

— Я? — раздаётся её голос, и по лицам друзей я понимаю — на этот раз его слышат все. Ника замирает, и по её лицу пробегает тень злости.

— Да, ты! — она резко поворачивается к пустоте позади меня, хотя Дара стоит совсем рядом, внимательно изучая её. — Объясни, что такого ты нашептала моей бабушке, а потом и Саше, что тебя до сих пор не сожгли на костре?!

Артём, застывший в нескольких шагах позади Ники, молчит. Наши взгляды встречаются — и между нами возникает немой диалог, отчаянная попытка нащупать ту невидимую связь, что появилась до её крушения…

— Как приятно, что меня наконец слышат… Хотя бы в эту ночь. — Дара улыбается, и в её улыбке что-то колючее. — Огонь всегда находит тех, кто заслужил его поцелуй. А раз я до сих пор не сгорела… может, и не заслужила? Или вы считаете, что любая душа, познавшая жизнь, не цеплялась бы за неё до последнего? Уверена, на моём месте вы поступили бы так же.

— И поэтому, когда я тебя нашла, ты вцепилась в меня, как пиявка? Чтобы продлить своё существование за мой счёт? — Ника делает шаг вперёд, её голос дрожит от гнева и боли. — А если бы я тогда не выжила?

Дара молчит несколько секунд, в её глазах мелькает что-то древнее и безразличное.

— Все умирают. Конец человеческой жизни — не конец всего. А у меня жизнь всего одна, мне не переродиться.

— Блеск! — Ника резко поворачивается, и мы снова идём по тропе. Теперь уже в гнетущем молчании, в котором повисли все наши невысказанные обиды и страхи.

Только выйдя на пляж, где мы были ещё утром, я поняла, куда вела эта тропинка. До дома совсем недалеко — свернуть левее, пройти лесок, и вот он, бабушкин забор. Но мы останавливаемся, завороженные. Река блестит жидким серебром, и от этого зрелища невозможно отвести взгляд. В воде качаются маленькие тёмные точки — венки. Кто-то из жителей успел запустить их ещё до пожара.

Мы с Никой, как под гипнозом, подходим к самой кромке воды. Я сжимаю в руке свой венок — он кажется чем-то живым, хранящим тепло ладоней и отголоски хоровода. Не зная заговорных слов, я наклоняюсь и мысленно шепчу своё самое заветное желание — о мире, о защите для бабушки, о том, чтобы эта ночь что-то изменила к лучшему. Затем осторожно опускаю венок на тёмную воду. Он качается на мелкой ряби, словно кланяется реке, и течение медленно подхватывает его.

Ника делает то же самое, и вот уже два венка плывут рядом, унося с собой всё старое и отжившее — обиды, страхи, недосказанности. Я чувствую, как на душе становится легче. Река приняла мой дар и омыла душу тишиной.

Ника берёт меня за руку, не отрывая взгляда от лунной дорожки на воде. Её пальцы сжимаются тёплым, уверенным кольцом вокруг моих — и я понимаю. Это не просто жест. Это прощение. Она знает, что я скрывала от неё правду о Даре, но в её прикосновении нет и тени обиды.

Из темноты доносятся тихие шаги Артёма — он всё это время хранил молчание, чувствуя, что для нас здесь есть что-то важное.

И только когда последний венок окончательно растворяется в ночной дали, мы медленно отходим от воды. Ника отпускает мою руку, и в наступившей тишине слышен лишь мягкий плеск волн о берег.

— Встретимся завтра у меня? — спрашивает Ника, когда мы выходим на нашу улицу. В окнах бабушкиного дома горит свет — наверное, она уже волнуется, гадая, куда меня занесло в такую ночь.

— В игровой? — уточняю я, и на губы наползает усталая улыбка.

— Я приду, — отвечает Артём и, не прощаясь, поворачивает к своему дому. От этих простых слов в груди теплеет — значит, не всё потеряно.

Мы молча провожаем его взглядом, пока за его спиной не захлопывается калитка.

— Мне ещё столько всего хочется обсудить, но… как говорила моя бабушка: «Утро вечера мудренее», — Ника переводит на меня задумчивый взгляд. — Так что… До завтра?

— До завтра.

Она коротко и крепко обнимает меня и почти бегом направляется к своему дому. А я медленно бреду на свет бабушкиных окон, втайне надеясь, что её ведьминское чутьё уже всё подсказало ей, и мне не придётся подбирать нужные слова.

— Это ещё не всё, — тихо произносит Дара, останавливая меня у калитки.

— Что ты имеешь в виду? — сердце на мгновение замирает, а потом срывается в бешеную скачку.

— Твою бабушку… — она стоит справа от меня, в её голосе слышится непривычная грусть. — Скорее всего, сейчас мы видимся в последний раз… Бабушка нашла куклу.

Рука тянется к ручке, но пальцы вдруг становятся ватными. Сердце заходится бешеным стуком, как в детстве, когда я точно знала, что сейчас последует наказание за очередную шалость.

Секунда. Две. Три… На пятой — с силой толкаю калитку, затем быстрым шагом дохожу до двери. Открываю и золотой свет лампы заливает лицо, заставляя щуриться. Бабушка сидит за столом, но я не успеваю сделать и шага. Взгляд скользит по старому зеркалу в прихожей — и тут же подкатывает тошнота. Ведро у порога, которое всегда здесь стояло, оказывается как нельзя кстати — я падаю на колени, и меня выворачивает наизнанку.

Не в силах подняться, я с трудом отрываю голову от ведра и снова смотрю в зеркало. Там — не моё отражение. Чёрные, бездонные глаза, как у Дары смотрят на меня из стекла. Мои руки в отражении пропитаны тьмой. Мир начинает плыть, пол уходит из-под ног.

Последнее, что я успеваю увидеть, — бабушку, которая уже стоит рядом. Её ладонь мягко ложится мне на лоб, а голос звучит тихо и успокаивающе:

— Всё хорошо, Шурочка. Не бойся, мы всё исправим.

Но её слова тонут в нарастающем гуле, и я проваливаюсь в тёмную, бездонную пустоту.

* * *

Я в полузабвении, не могу открыть глаза. Чувствую прохладную мокрую ткань на лбу, горьковатый запах трав и настойчивое стрекотание сверчков за окном. Сколько я уже сплю? Где Дара? Где бабушка?

Лежу на своей кровати и сквозь сон ощущаю тёплую тяжесть на ногах. С трудом приподнимаю веки — голова тут же раскалывается от боли. Шиплю от неприятных ощущений и чувствую, как тяжёлый комок у моих ног шевелится. Это Родинка. Она лениво переступает лапами, устраивается поудобнее и заводит своё мурлыкающее урчание, нарушая ночную тишину.

Слышу, как бесшумно открывается дверь. Лёгкие, шаркающие шаги бабушки приближаются к кровати.

— Бабуль, что со мной? — мой шёпот прерывается, и по щекам непроизвольно текут слёзы. Не то от боли, не то от странной пустоты в груди, словно у меня вырвали что-то очень важное.

— Тише, тише, Шурочка. Не двигайся, тебе нужно отдохнуть. Ты заболела, но это не простуда. — Она гладит меня по волосам, затем вкладывает в ладонь что-то холодное и гладкое. Я не вижу, но узнаю форму — это мой аметист.

— Где… Где Дара?

— Ох, Шурочка… — бабушка тяжело вздыхает, — не стоило тебе скрывать от меня такое. Нечисть начала пожирать тебя, как когда-то Вероничку…

— Нет! Нет! — голос срывается на крик, — Дара меня не трогала, она ни при чём! Она же помощница, Прислужник!

— Она была им. Давно. — Бабушка сменяет компресс на моём лбу на свежий, прохладный.

— Где она сейчас? — не унимаюсь я. Пустота внутри становится невыносимой.

— За домом. Сюда она не пройдёт, не надейся. Я всё обложила оберегами.

— Что с ней будет? — голос дрожит, я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться, сама не понимая, почему мне так больно.

Но бабушка не отвечает, и я снова проваливаюсь в тяжёлый, беспокойный сон.

Так проходят несколько ночей. В горячечных видениях мне являются Артём и Ника. Сначала их лица искажены беспокойством, но потом они начинают о чём-то оживлённо говорить между собой, строят планы на оставшийся месяц лета — словно я стала им больше не нужна.

Снова жар. Снова мокрая повязка на лбу. Горячий бульон, который больно глотать, но я заставляю себя. В одну из ночей я спрашиваю бабушку, когда приедут родители. Она отвечает, что им пришлось срочно закончить отпуск, но вылет задерживается, и дорога займёт много времени. Почему-то мне отчаянно захотелось домой, в город, к привычной жизни. Мне даже приснилось, что всё снова как раньше: мы с подругами гуляем по городу, обсуждаем что-то обыденное, а не проклятых кукол и древних богов.

Но я снова просыпаюсь в бабушкином доме. Снова повязка. Сон.

Приходят странные обрывки сновидений:

Я бреду по огороду, прохожу мимо забора дяди Вани. Он беспокойно осматривает меня. Выхожу за калитку и чувствую знакомое присутствие — слева, в траве. Что-то ищу руками, нащупываю знакомый деревянный силуэт. Это Дара. Но она молчит.

— Внучка, ты куда это ночью? — дядя Ваня срывается с места и прислоняется к своему забору. Я чувствую его беспокойство, но не могу вымолвить ни слова.

* * *

Лес. Непроглядная тьма, запах сырости и грибов, прохлада и… странное чувство свободы. Дара — в моей руке. Над головой — убывающая луна, освещающая путь, и небо, густо усыпанное звёздами.

Впереди — тёмные, полуразрушенные брёвна посреди чащи. Это место что-то значит. Здесь кто-то жил. Я чувствую что-то знакомое, ту же вибрацию, что исходила от Ведьминого камня. Неужели здесь был дом другой колдуньи?

— Давно не виделись, — раздаётся голос Дары, но её деревянные губы не шевелятся. — Это правильно, что мы снова здесь. Это моё место.

Внезапно перед глазами возникает видение: деревянная кукла, лежащая под слоем пепла. И тот же голос, уже не слышимый, а ощущаемый изнутри, шепчет:

— Мы снова будем вместе.

* * *

Я просыпаюсь от сильной дрожи. Сажусь, пытаясь нащупать одеяло, но пальцы впиваются во что-то влажное и мягкое. Это мох? С трудом открываю глаза, пытаюсь сфокусировать взгляд, но всё плывёт. Смотрю на свои руки. Они лежат на земле. Так где же я?

Оглядываюсь. Кругом — стена из тёмных стволов, а я посреди них — одна. Сижу на мягкой, мокрой траве. Я всё ещё сплю? Щипаю себя за руку — больно. Но этого не может быть! Я не могу оказаться одна ночью в глухом лесу, да ещё и… босиком?

От этого осознания ноги сводит судорогой, они в царапинах, будто я бежала, не разбирая дороги. Но я никогда не была лунатиком. И как мне теперь отсюда выбраться? Встаю, начинаю медленно, прихрамывая идти, но вокруг — ни намёка на тропинку.

— Дара? — шепчу я, но не чувствую её присутствия. Только пустота.

Ускоряю шаг, вглядываюсь в темноту, прислушиваюсь — может, рядом течёт река? Но слышу лишь шум листвы на ветру и редкое уханье совы где-то вдали.

Пытаюсь успокоить дыхание. Паника не поможет, нужно выбраться. Иду, но не понимаю, в каком направлении. Может, дождаться рассвета? Или крикнуть? Набираю воздух в лёгкие, но вместо крика издаю лишь слабый, полный страха стон.

— Боги, что же мне делать? — плачу я шёпотом. — Как найти дорогу домой?

Боковым зрением замечаю слабое красное свечение. Оно — единственный яркий свет в кромешной тьме, и оно… движется.

Вглядываюсь, но свет исчезает. Задыхаясь от ужаса, стараюсь тихо идти подальше от него, в темноту — и тут слышу самый неожиданный звук позади себя. Чьё-то глубокое, спокойное дыхание. И это — не человек.

Я цепенею, боясь обернуться, но, собрав всю волю в кулак, медленно поворачиваю голову.

О боги…

Это лошадь.

И это не видение.

Это правда Она.

Её глаза горят тем же алым пламенем, что и грива, — глубоким, как угли в печи, живым и знающим. Они смотрят сквозь меня, видят каждую мою мысль, каждый страх, каждую тайную надежду. Мышцы сводит от страха. Я боюсь пошевелиться, боюсь привлечь к себе Её внимание. Но больше всего боюсь, что Красная Грива исчезнет.

И тогда Она шагает ко мне.

Поворачивает голову, смотрит куда-то в сторону, явно указывая путь, затем беззвучно разворачивается. Я понимаю — нужно идти за ней.

Обхватив себя руками, бреду по тёмному лесу, стиснув зубы от боли в израненных ногах. Но я иду. Она выводит меня на узкую тропинку, ведущую через поле — и теперь я узнаю это место. Здесь была та поляна жёлтых цветов, от которых Ника пищала в восторге. Значит, до дома уже недалеко.

Грива движется неторопливо, давая мне собраться с силами. Время от времени останавливается и поворачивает голову, сверяя, не отстала ли я. Глядя на неё, понимаешь: это не просто животное. Это сильный дух, хранитель этих мест. Дух, которого люди веками почитали, любили, наделяли силой — и теперь он отвечает им тем же, являясь в самый тёмный час. Как пришёл ко мне.

Внезапно она замирает, и сквозь густые заросли я вижу вдалеке знакомый дом. В окнах горит свет, а у ворот столпилось несколько людей. Я ещё не различаю лиц — нас с Гривой скрывают ветки раскидистых елей.

Дух беззвучно поворачивается ко мне и склоняет голову, закрыв глаза. Я осторожно протягиваю руку, не ожидая ничего ощутить. Пальцы погружаются во что-то лёгкое и тёплое, словно в густой туман, а она, чувствуя прикосновение, слегка подаётся вперёд. Это движение кажется до боли знакомым, будто когда-то, очень давно, я уже гладила её так.

Она снова оборачивается в сторону бабушкиного дома, и в ту же секунду я слышу отчаянный крик:

— Саша! Где ты? Ау! — это голос бабушки.

Грива в последний раз кивает мне на прощание и растворяется в ночном лесу, словно догорающая искра. Я ещё несколько секунд смотрю в пустоту, где она только что стояла, а потом, сделав глубокий вдох, медленно выхожу из чащи навстречу голосам — домой.