Белое праздничное платье должно быть лёгким, но на мне оно висит свинцовой тяжестью. Ткань скользит по коже, а в груди — сплошной, холодный камень. Я чувствую Дару. Но где-то далеко. Тишина в голове, которую я так жаждала, теперь звенит зловещей пустотой.

Может, взять куклу? Привязать под пышной юбкой, как тайный амулет? Мысль кажется одновременно детской и отчаянной. Бабушка обязательно заметит — не взглядом, так тем особым чутьём, что позволяет ей видеть сквозь стены и ложь. Кажется, она всё знает. Или догадывается. Её молчание — особая форма мудрости: она ждёт, когда я сама созрею для признания.

Провожу ладонью по волосам, снова собирая их в небрежный пучок. Этот жест стал моим щитом, маленьким личным ритyалом. Потом беру в руки деревянную куклу. Она холодная и безжизненная, как обычная игрушка.

— Надеюсь, ты сможешь добраться сама, если что, — шепчу, едва слышно, и засовываю её на самое дно рюкзака, под кроватью. Прячу, как вещественное доказательство.

Мы втроём выходим в огород и движемся к холму, меня вдруг бросает в жар. Я нервно поправляю венок на голове, но прохлада ромашек не помогает. Дело не в страхе. Скорее, в догадке, которая кристаллизовалась после слов Дары и теперь жжёт изнутри, как раскалённая игла. Я видела фотографию дяди Вани когда-то, в старом альбоме. Память на лица у меня отвратительная, но сейчас образ сложился. От этого стало не по себе. Мы обязательно поговорим. Но не сегодня.

Он, как всегда, сидит на покосившейся скамейке и курит. Его взгляд останавливается на мне. Убедившись, что бабушка и Ника не смотрят, я коротко киваю ему. Бабушка же проходит мимо, будто не замечая его. Но я-то знаю — она видит. Она всегда его видит.

Едва мы выходим за калитку на узкую тропу, как нас накрывает волной музыки — разливистые переборы баяна и звонкая трель балалайки плывут в вечернем воздухе, сплетаясь в единый, залихватский напев.

— Ого, тут и живая музыка? — восторженно восклицает Ника, и её лицо озаряется такой радостью, что мой собственный камень в груди на мгновение кажется легче.

— А как же? — бабушка с теплотой в голосе обнимает Нику за плечи. — Разве может быть настоящий праздник без музыки и песен?

— Это же дядь Миша с баяном? — Ника указывает на немолодого мужчину, пальцы которого порхают по клавишам, вытягивая из старого инструмента такую озорную мелодию, что ноги сами просятся в пляс.

— Он самый, — с лёгким, одобрительным смешком подтверждает бабушка.

Я впитываю атмосферу, но сквозь весёлую музыку остро ловлю на себе чужие взгляды. Одни — с нескрываемым любопытством: «А, так это та самая внучка…». Другие — быстрые, украдкой. Третьи — пристальные, тяжёлые, скользят с меня на бабушку и обратно в поисках сходства. Мелькают смутно знакомые лица, но имена к ним не привязаны, и с каждым таким взглядом во мне нарастает горькая чужеродность. Я здесь — как на другом берегу реки, отделённая невидимой, но прочной стеной из намёков и молчаливого оценивания.

— Ой, смотрите, а вот и мои! — вдруг восклицает Ника, разрывая круг моих тяжёлых мыслей.

Все оборачиваются на тропинку. Идут отец Ники и — женщина, которую я вижу впервые. Её мама — ослепительна. От её спокойной, лучезарной красоты, подчёркнутой простым льняным платьем, сложно отвести взгляд. Родители Ники поднимаются на холм, держась за руки, — идеальная городская картинка, вписавшаяся в деревенский пейзаж.

Ника наклоняется ко мне, и её шёпот щекочет ухо:

— Маму зовут Оля.

Молча киваю.

Обмениваемся приветствиями — все улыбаются, воздух звенит от нарастающего волнения. Мы, городские и молодые, не знаем, чего ждать от этого действа. А местные — взрослые и пожилые — движутся с непринуждённой уверенностью рыб в родной воде. Мы гости за их праздничным столом.

Нашу «Остановку», видимо, на время перенесли. Её законное место теперь занимает внушительная поленница для будущего костра. И словно по незримому сигналу, в тот миг, когда первые языки пламени с сухим треском взвиваются к небу, несколько женщин запевают. Их голоса, сильные и слитные, подхватывают мелодию, и пространство вокруг костра преображается, наполняясь древней, завораживающей магией. С первых же нот становится ясно: поют они не впервые. Их голоса, отточенные годами, сплетаются в идеально слаженный хор, от которого по коже бегут мурашки.

Мы с Никой, в своих венках, прижимаемся друг к другу, плечом к плечу, пока бабушка раздаёт свои сплетённые венки знакомым. Те благодарно улыбаются и, надев их, легко вливаются в зарождающийся хоровод, что медленно закручивается у огня.

Я вслушиваюсь в слова песни — незнакомые, но отзывающиеся смутным эхом где-то в глубине души. Вся атмосфера очаровывает. Даже волшебство новогодней ночи меркнет перед тем, что я чувствую сейчас. Сама земля под ногами поёт свою древнюю, вечную песню, и я, наконец, начинаю её слышать. Словно в груди натянули струну, и она внезапно зазвучала в унисон с этим хором.

«Ты, ветер-ветрило,

С горы наносило,

Ты открой, поведай мне —

Кто стоит в огне?

А кто ведал про траву,

Тот с землёю заодно,

А кто слышал тишину —

Той и ночь светла!

Ты, тропа-судьбинушка,

Сквозь туман и льдинушка,

Ты веди, не подведи —

К светлой доле отведи.»

Бабушка мягко берет меня за руку и увлекает в хоровод, а я, не отпуская, тяну за собой Нику. Слов не знаем, но это и не важно. Мы кружимся в общем потоке, а песня становится всё громче от новых голосов. Ритм баяна и балалайки ускоряется, и вот уже весь хоровод подпрыгивает и приплясывает.

«А кто силой наделён,

Тот с природой заодно́,

Словно ветер в чистом поле,

Словно корень под землёй.

Ты, ветер-ветрило,

С горы наносило,

Ты открой, поведай мне —

Кто стоит в огне?

Не в огне он стоит,

А душой горит,

Стал ветром, стал звездой,

И с судьбою и с тобой!

А кто с правдой не соврёт,

Тот свой крест как клад несёт,

Не боится ни грозы,

Ни людской худой слезы.»

Шёпот Ники пробивается сквозь гул:

— Вон там, возле дяди Миши с баяном… Марк, младший брат Артёма.

Мой взгляд скользит за пределы хоровода и сразу находит мальчика с такими же иссиня-чёрными волосами, как у брата. Но если Артём обычно прячет взгляд, то глаза Марка горят весельем, как две озорные звезды. Он переминается с ноги на ногу, его резиновые сапоги явно просятся в пляс, но он лишь смущённо отбивает такт, не решаясь присоединиться.

Когда я, кружась, проплываю мимо, наши взгляды сталкиваются. Марк вдруг оживает, тычет в мою сторону пальцем и выкрикивает:

— Это же ты!

От его возгласа на мне мгновенно фокусируется десяток любопытных взглядов. Щёки пылают. Артём что-то наговорил ему обо мне?

Неловкую паузу Ника встречает сдержанным смешком:

— Кажется, сегодня ты — главная звезда вечера.

Но в следующее же мгновение с её лица слетает улыбка, а голос становится приглушённым и таинственным:

— А вон та женщина… с красным платком на плечах. — Она едва заметно указывает куда-то в толпу. — Это Петровна.

Я бросаю взгляд в том направлении и впервые вижу её. Под венком из одуванчиков — светлые, с проседью волосы, лицо в морщинах. Глаза слегка заплывшие, подёрнутые дымкой. Её взгляд, полный немой злобы, раз за разом находит мою бабушку.

Меня снова накрывает волной гнева. Сначала её сын творит дикость, а потом она же, защищая его, идёт жаловаться на Артёма! И сейчас смотрит на бабушку, будто это она во всём виновата.

От ярости я нечаянно сжимаю ладонь, в которой лежит рука Ники.

— Ай! — взвизгивает она.

— Извини, — срывается мой шёпот.

Мне становится невыносимо находиться с этой женщиной в одном пространстве. Я отворачиваюсь, и в голове рождается жестокая мысль: вот бы сейчас появилась Дара и напугала Петровну так, чтобы та навсегда забыла имя моей бабушки.

— А Матвей здесь? — спрашиваю у Ники.

Она быстро оглядывается по сторонам, и я понимаю — его точно нет среди кружащихся.

— Не вижу. Возможно, не пришёл, — её голос звучит сдавленно, будто она боится быть услышанной. — Мы можем отойти?

Киваю. Как раз в этот момент песня смолкает, уступая место новому, не менее древнему ритуалу. Люди по очереди начинают подходить к огню — с потертой рубахой, детской распашонкой, связкой засохших трав.

Я осторожно отпускаю руку бабушки. Та поворачивается ко мне, и в её глазах отражается не только пламя костра, но и глубинное понимание происходящего. Она наклоняется, и её шёпот ложится прямо в душу:

— Это вещи болеющих. Так избавляются от хвори — отдают её огню, чтобы дотла выгорела.

Я заворожённо наблюдаю, как люди по очереди бросают свои ноши в жадные языки пламени. Кто-то шепчет заговорные слова, вглядываясь в самую сердцевину жара, кто-то молча крестится. А женщины из хора тихо напевают — уже без слов, одни гласные, тягучие и печальные, помогая огню вытягивать боль из тлеющих вещей. От этой веры, такой искренней и всеобщей, захватывает дух. Кажется, что каждый шёпот, каждое пожелание здоровья, доверенное костру, поднимается с дымом и растворяется в тёмном небе — чтобы непременно сбыться.

Я прикасаюсь к бабушкиной руке:

— Мы с Никой ненадолго. Поблизости.

— Не заходите далеко в лес, — её голос звучит мягко, но в нём слышится стальная нить предупреждения. — Ночью пространство меняется. Заплутать — раз плюнуть.

И вновь хор подхватывает песню, заливая ночь голосами и замыкая круг, из которого мы с Никой выскальзываем в прохладную темноту, подальше от жара костра.

— Ого, смотри… — отойдя на несколько шагов, замечаю, что окончательно стемнело. Небо, усыпанное звёздами, похоже на чёрный бархат, усеянный крошечными алмазами.

— Да-а… — протягивает Ника. — В городе такого не увидишь. Всё пространство забивает эта… световая грязь.

Мы несколько минут стоим, запрокинув головы, очарованные мерцающим пологом над головой. Тишину между нами наконец прерывает Ника, словно собравшись с мыслями.

— Саш… Насчёт Дары.

Внутренне вздрагиваю, хоть и ожидала этого.

— Где она сейчас? — её голос тихий, но напряжённый.

Замираю, прислушиваясь к пустоте в собственной голове. Ни намёка, ни шёпота.

— Не знаю точно, — наконец признаюсь, кусая губу. — Я чувствую нашу связь… но она какая-то тусклая.

— То есть… она просто бродит где-то сама по себе? — в голосе Ники нарастает тревога.

— Она ушла с определённой целью… к Артёму, — голос сам по себе снижается до шёпота.

— К Артёму? — Ника резко поворачивается, и в её глазах — неподдельный страх. — Но зачем?

— Это… сложно объяснить, — мнусь, снова прислушиваясь к пустоте внутри. — Она хотела помочь… Но её нет весь день.

— Саш, скажи честно — она опасна? — в её голосе слышится мольба.

Смотрю ей прямо в глаза:

— Для нас — нет. Она на моей стороне.

Ника тяжело вздыхает, и в этом вздохе — вся её прошлая боль.

— Главное, чтобы не повторилось… того, что было со мной.

Я хорошо помню её историю — как она заболела, когда нашла куклу. Но я не чувствую, чтобы Дара забирала мои силы. Скорее наоборот — с ней я становлюсь сильнее. Может, всё дело в этой… ведьминской крови, а Ника — обычный человек.

— Ээээх!

Мы вздрагиваем и оборачиваемся к костру. Оттуда несутся оглушительные возгласы и смех. Люди, взявшись за руки, с разбега прыгают через огонь. Веселье в самом разгаре, а мы застыли в тени, словно призраки.

— Хочешь вернуться? — спрашиваю я.

— Хочу, чтобы меня наконец ничего не беспокоило, — она многозначительно смотрит куда-то в темноту, и её слова повисают в воздухе загадкой.

— Что это значит?

— А почему Дара с Артёмом? — парирует она, уходя от ответа.

Приходится выкладывать правду, как есть.

— Ну… Артём её увидел и… испугался, наверное. А потом разозлился на меня за то, что скрыла от вас правду о Даре. Оно и понятно, я бы на его месте тоже взбесилась, — пожимаю плечами, стараясь казаться спокойнее, чем есть на самом деле. — Дара обещала ситуацию исправить.

Ника смотрит на меня, широко раскрыв глаза.

— Если бы Дара пришла ко мне «исправлять ситуацию»… — она поднимает руки, изображая в воздухе кавычки, и её голос заметно дрожит, — я бы сбежала из деревни, и ноги моей здесь больше не было. А Артём не пришёл на праздник! Это подозрительно. Вдруг она уже что-то натворила?

И тут до меня доходит: она права. Эта неопределённость сводит с ума. Пора заканчивать с догадками.

— Надо их найти.

Ника глубоко вдыхает, словно набираясь храбрости для встречи со старым кошмаром, и кивает. Мы поворачиваемся спиной к свету и гомону костра, отыскивая глазами тропинку, что ведёт обратно — в сторону нашей улицы и дома с тигром на воротах.

В доме Артёма — ни души. Окна тёмные и слепые, лишь где-то вдалеке лает собака, да сверчки стрекочут в придорожной траве. Его мама с Марком были на празднике, значит, дома мог быть только Артём.

Мы с Никой переглядываемся. В её взгляде читается то же недоумение.

— Думаешь, стоит проверить… заперта ли дверь? — тихо бросает она.

Толкаем калитку — та скрипит, но подаётся. Впервые оказываюсь в их дворе. Под ногами хрустит гравий, в воздухе пахнет мокрым деревом и полынью. Подходим к самой двери. Замка нет, но протянуть руку и толкнуть створку не решаемся. Стоим как вкопанные. Странное это дело — входить в чужой дом, когда хозяев нет.

— Может… используешь своё ведьмино чутьё? — Ника касается моего локтя. — Глядишь, и заходить не придётся.

Я хмурюсь, но закрываю глаза, стараясь отсечь всё лишнее. Постепенно внешний шум отступает, и в образовавшейся тишине я начинаю ловить лёгкую вибрацию, похожую на приглушённый звон.

А затем знакомый голос пробивается сквозь тишину, будто доносится издалека:

Хочешь подсказку, Саша? Смотри, где нас искать…

И вдруг вижу: заброшенный дом Петровны. По дороге к нему идёт Артём, а рядом, едва касаясь земли, парит Дара. Она оборачивается в мою сторону, и на её губах появляется хитрая улыбка. Сердце замирает — она что-то задумала.

— Нам нужно к дому Петровны! Скорее! — разрываю тишину криком. — Боюсь, может случиться что-то ужасное.

Не говоря ни слова, Ника срывается с места, и я бегу следом. Мы петляем по каким-то знакомым только ей тропам, дыхание сбивается, но останавливаться нельзя. Свернув на Кузнечную, я чувствую — Дара близко. Ускоряю шаг, теперь полностью доверяясь внутреннему компасу.

Подойдя к дому, замечаем тусклый свет в окнах. Прислушиваемся. Тишина. Я чувствую, что Дара где-то рядом — и явно не одна. Зачем она привела Артёма в это место? Паника накатывает волной, руки начинают дрожать. Что-то идёт не так.

Внезапно из дома доносится дикий мужской крик: «Аааа, демоны!» — и тут же раздаётся оглушительный треск стекла. Следом — глухой удар. Дверь распахивается, и на пороге появляется Артём. Он с такой силой захлопывает калитку, что та срывается с петель. Останавливается посередине дороги и с отвращением бросает в пустоту:

— И ради этого ты меня притащила? Да они уже не люди! Жалкое зрелище. — Он сплёвывает, словно пытаясь избавиться от скверны.

Увидев нас, он замирает, а поймав наши испуганные взгляды, добавляет уже хрипло, но твёрдо:

— С ними говорить — только время терять. Одно пьяное отребье.

Он выходит на дорогу, а из калитки появляется мужчина, на вид лет тридцати пяти, лицо измождённое, землистого оттенка, светлые волосы одуванчиком торчат из-под кепки. Должно быть, Матвей. Он с ненавистью окидывает взглядом сломанную калитку, потом его помутневшие глаза скользят по нам и застревают на мне. Палец дрожит в воздухе, когда он тычет в мою сторону:

— Ааа… Внучка ведьмы пожаловала! Дьявольское отродье! Хоть извинишься, что твоя бабка отца моего извела?

Я каменею от такой наглости, но не успеваю найти слов. Артём движется стремительно, словно пелена гнева застилает ему глаза. Одним рывком я останавливаю его, дёрнув за плечо. Он оборачивается, и его взгляд лишь слегка смягчается.

В этот момент пьяный Матвей, словно разъярённый бык, делает выпад в нашу сторону. Его лицо перекошено яростью, пальцы сжаты в кулаки. Артём делает шаг вперёд, подставляя себя под удар.

— Господи, помилуй! — Ника в ужасе закрывает лицо руками.

— Не сегодня. — Раздаётся за моей спиной знакомый голос.

Оборачиваюсь — Дара стоит с закрытыми глазами, её лицо серьёзно и сосредоточено. Я чувствую, как её ладонь касается моей спины между лопаток.

Матвей вдруг замирает на пол пути от нас. Его взгляд прикован к чему-то позади меня. Пьяная ярость на его лице сменяется животным ужасом, он пятится назад, тыча дрожащим пальцем в воздух за моей спиной.

— Чтоб ты пропала… нечисть… — сипит он, глаза выпучены.

Прикосновение Дары к моей спине — словно молот, бьющий в наковальню. Через меня в землю устремляется мощная волна, и я чувствую, как она возвращается обратной отдачей…

И тут же из окна дома Матвея вырываются первые языки пламени. Дым густеет на глазах.

— В доме кто-то есть?! — в панике кричу, поворачиваю голову в сторону Дары.

Она качает головой, её глаза по-прежнему закрыты.

— Кроме Матвея — все на празднике. Как удобно, правда?

Оборачиваюсь к друзьям — их лица вытянуты от ужаса. Ника не знает, на что смотреть: на горящий дом или на меня, говорящую с пустотой.

Матвея, кажется, уже никто не волнует. Он прижат к забору, бормочет что-то бессвязное, не отрывая испуганного взгляда от того места, где стоит Дара.

— Артём, отведи его подальше от забора, — говорю я, глядя на бушующее пламя. И тут же слышу свой собственный голос, но слова выходят какими-то чужими, глубокими: — Огонь должен забрать то, что ему причитается…

«Забрать то, что ему причитается?» — эхом отзывается во мне моя же фраза. Я бы никогда так не сказала.

Реальность теряет чёткость, как старая фотография. Треск огня становится далёким эхом, а крики — чужими голосами из другого измерения. Внешний мир отдалился, уступив место видениям. Я не могу оторвать взгляд от бушующего пламени. Оно уже почти целиком поглотило дом, и эта дикая, неукротимая сила завораживает. Глубоко вдыхаю, и едкий запах дыма, кажется мне не ядовитым, а опьяняющим. Внутри разливается густое, как мёд, тепло. Оно пульсирует в висках, наполняя каждую жилку, и я закрываю глаза.

Передо мной проплывают образы: мелькает моё отражение — но черты чужие, взрослее, волосы заплетены иначе; затем костры в бескрайнем поле; тёмный дом среди вековых сосен; и наконец Дара — совсем другая, с чистым, ясным взглядом, в светлом одеянии, что развевается на ветру у порога того самого дома.

Открываю глаза — Дара стоит прямо передо мной, её бездонный взгляд пронизывает меня насквозь:

— Растёшь не по дням, а по часам, Анна.

Она снова называет меня чужим именем, и это, словно удар хлыста, возвращает в реальность. Ритм сбивается, тёплая волна внутри застывает и оборачивается ледяным ужасом. Пожар! Он же может перекинуться на соседние дома!

— Телефон у кого-то есть? Нужно вызвать пожарных! — почти кричу я, хватая Нику за руку.

Ника смотрит на меня непонимающим взглядом, её лицо бледное:

— Я же только что звонила, ты что, не слышала? Будут минут через двадцать, из соседнего посёлка едут.

— Дьявольское отродье! Это ты подожгла! — стонет Матвей, стоя напротив своего горящего дома. — Пока тебя не было, всё было спокойно!

Но на него уже никто не обращает внимания. Все мы, даже не сговариваясь, понимаем: в эту особенную ночь древние силы восстали, чтобы вершить свой суд. А я чувствую, что стала невольным проводником их возмездия.