Всю дорогу домой я шипела на Дару, закипая от злости. Она заигралась, поддалась сиюминутной шалости и одним махом разрушила тот хрупкий мостик доверия, что начал прорастать между мной и Артёмом. Сначала она нашептывала мне о его влюблённости, а потом сама же сделала так, что теперь он, скорее всего, никогда в этом не признаётся. Мысль о его испуганных, широко раскрытых глазах заставляла меня сжимать кулаки так, что ногти впивались в ладони.

— Я больше не хочу тебя слышать! — рычу я, вваливаясь в комнату и с силой швыряя рюкзак в угол. Он бьётся о стену. — И не лезь в мои разговоры с другими! Никогда! Слышишь?!

Слова застревают в звенящей пустоте, и секунды тянутся, как смола.

— Как скажешь, Анна, — доносится её голос, неестественно покорный и тихий. Но я чую подвох — в интонации сквозит игра, притворное смирение.

— И почему ты продолжаешь звать меня Анной? — почти кричу я, в бешенстве поворачиваясь к пустоте комнаты. От злости у меня дрожат руки. — Я не Анна! Я Саша!

— Прости, — снова отзывается она, и на этот раз в голосе скользит едва уловимая искренность, смешанная с досадой. — Я правда слишком заигралась. Но ты же не запрещала мне появляться. Я не знала, что это… вызовет такую реакцию.

— А разве это не очевидно? — не унимаюсь я. — Что не стоит пугать людей своим видом!

— А вот это было грубо… — в её голосе слышна неподдельная обида. Поворачиваюсь и вижу: она теперь сидит на краю моей кровати, опустив голову, и нервно теребит край своего потрёпанного сарафана.

— Дара, я не знаю, как было раньше, в твоё время, с твоей Анной, но сейчас люди панически боятся всего мистического, того, что не могут объяснить. За такое могут запросто увезти в дурку!

— Куда-куда?

— В больницу для душевнобольных! В психушку!

— Аа… — протягивает она, и в её глазах мелькает понимание. — Так там половина людей и правда видят всякое. Они не сумасшедшие.

Я замираю, осмысливая её слова, брошенные с такой поразительной лёгкостью. Когда-то я рассуждала на эту тему с одноклассниками, но меня не поддержали, обвинив в мистическом мышлении. А вот оно, моё «мышление», буквально сидит передо мной на кровати и разговаривает. И ведь никому не докажешь.

— Он что, тебе понравился? — нарушает молчание Дара, смотря на меня исподлобья и не упуская ни одной моей реакции.

— Артем? Не то чтобы… — я чувствую, как предательский румянец заливает щёки, и отворачиваюсь, делая вид, что разглядываю узор на занавеске. — Просто я не привыкла к такому… ну. Вниманию. Со стороны парней. Это было…

— Приятно? — заканчивает за меня Дара.

— Вроде того. Да, — сдаюсь я.

— Хочешь, я всё исправлю?

— Каким образом? — недоумеваю я. — Снова явишься ему с объяснениями? Чтобы его окончательно инфаркт схватил?

— Не думаю, Саша, что он убежал от испуга, — мысленно благодарю её за то, что не назвала меня Анной. — Он ведь и не такое видал. Неужели ты думаешь, его так напугает какая-то нечисть вроде меня, что он сбежит? Он ушёл, потому что разочаровался в тебе. Потому что ты скрыла меня. Наверняка Ника ему всё уши прожужжала, как ты помогла ей и как «избавилась» от куклы. Но вот она я. Никуда не делась, понимаешь? Он просто увидел, что ты их обманула и забрала меня себе.

Конечно, я и сама это понимаю. Но от того, что это вслух подтверждает Дара, на душе становится тяжело и горько.

— А ты до этого просто догадалась или… почувствовала его мысли?

— Почуяла его разочарование, — пожимает плечами Дара. — Так я могу попытаться всё исправить?

— Ну-ну, — с хитринкой в голосе отвечает Дара. — Конечно, всё ради бабушки. Я вздыхаю, сражённая её железной логикой. — Ну… Ладно. Попробуй. Не хотелось бы портить отношения с тем, кто защищает мою бабушку.

Я фыркаю и плюхаюсь на кровать, закрывая лицо руками, прячась от всего мира. В голове — оглушительная тишина, а в груди — тяжёлый комок стыда и разочарования в самой себе.

— Я уйду ненадолго. Понаблюдаю за Артёмом. Незаметно, — говорит Дара.

Я поднимаю на неё глаза. Она гладит меня по голове, и её прикосновение, пусть и призрачное, успокаивает вихрь мыслей. Мне даже кажется, что я чувствую лёгкую прохладу её пальцев в волосах. Но стоит мне моргнуть — и её уже нет. Будь что будет.

Пока рядом ни бабушки, ни Дары, нужно чем-то занять себя. Решаю разобрать косметичку, слегка подкраситься к празднику, разгладить платье на стуле, чтобы не помялось. Вспоминаю о маме и беру в руки телефон. Аккумулятор севший.

В этой атмосфере старинного быта телефон кажется инородным предметом, я уже успела забыть, как он лежит в руке. Кукла Дары ощущается куда естественнее, чем это устройство, которое сейчас завибрировало, едва я подключила его к зарядке. На экране — новые сообщения от мамы.

«Ты давно не звонила. Как у тебя там дела?»

«Мы с папой видели дельфинов!» — и ниже фото.

Они выглядят такими счастливыми, что мне не хочется звонить сейчас, прерывать их отдых. Набираю сообщение:

«Всё отлично! Сегодня всей деревней празднуем Купалу!»

И добавляю пару смешных смайликов для убедительности.

Сообщения отправляются мучительно долго. Я ношусь по комнате, поднимаю телефон к потолку, встаю на кровать в тщетной попытке поймать хоть одну заветную палочку связи, и в этот самый момент вижу его. В доме напротив Артём сидит за своим столом и смотрит прямо в мою сторону. Наши взгляды сталкиваются на секунду — и он резко, почти сердито, дёргает за шторку и та с шелестом закрывает окно.

Я бы и сама на себя злилась. Вот только бы он Нике не рассказал всё раньше времени. От одной этой мысли сердце сжимается в тугой комок. Я с болью понимаю, как сильно за эти дни привязалась к новым друзьям. А его холодность, этот немой укор задвинутой шторки, ощущается как пощёчина. Становится горько, обидно и по-детски несправедливо.

И тут меня осеняет. После всего, что случилось — разговоров с духами, жутких видений, найденной заколдованной куклы, — меня почему-то больше волнует, что обо мне подумает этот угрюмый парень из дома напротив. Не древняя магия, не тайны рода, а простая, будничная обида. Со мной явно что-то не так.

Я должна чувствовать груз своей силы, трепетать перед открывшимися тайнами! А вместо этого ловлю себя на мысли, что самый страшный кошмар сейчас — это не гнев потусторонних сил, а то, что сегодня вечером Ника и Артём будут на меня коситься и проходить мимо. Может, магия и сила — это не про разговоры с мёртвыми, а про то, чтобы оставаться собой, когда мир переворачивается с ног на голову? Или я просто ещё слишком глупа и мала для всего этого?

А раз глупа, значит, нужно становиться умнее. Ну, конечно же, дневник! Надо было прочесть его в первый же день, а не тогда, когда меня уже захлестнули эмоции и я не знаю, куда себя деть.

Я открываю потрёпанную обложку на первой странице, там, где уже читала слова, что помогли найти Дару.

«Правильное намерение — верный путь к успеху в любом деле. Но лишь добрые дела получают поддержку Высших Сил, а потому и удаются чаще прочих…»

Интересно. Я вспоминаю рассказ Дары о том мужчине, что осквернил её чёрной магией. Но как тогда у него это получилось? Что именно он сделал с её помощью? И главное — получилось ли у него то, что он намеревался сделать?

Перелистываю страницу, и дыхание замирает. Это уже не сухие наставления — передо мной оживает голос прабабушки Ярославы.

«С соседями опять поругались — до хрипоты, проклятьями бросались. А ночью печь взбунтовалась. Выстрелила углём, да так, что скатерть опалила. Бабка вздохнула, сказала: «Это неспроста. Сварог слушает, когда люди зло друг на друга копят». Я пригляделась — опалина на ткани в узор сложилась, будто руна какая. Не простая гарь, а знак. Чувствую в костях: это Сварог предупреждает. У него правда простая: ударишь молотом — не знаешь, куда искры полетят.»

А я-то думала, что тут одни заговоры и рецепты… Пальцы сжимают потрёпанную обложку крепче. Это же настоящая жизнь, вписанная между строк.

…«Огонь-Сварог.

С ним сложнее всего. Он не просто даёт силу — он её требует. Его дар — это не тепло очага, а ярость костра, что сжигает всё отжившее. С ним не договоришься, его можно лишь направить. Мы черпаем его силу не через просьбы, а через действие. Разжигаешь ритуальный костёр на перекрёстке, вкладываешь в пламя своё намерение — будь то очищение, защита или уничтожение скверны. Огонь забирает жертву — старую вещь, прядь волос, наговорённую куклу — и обращает её в пепел и дым. Сила Сварога — это сила мгновенного и необратимого превращения. Но подпускать его к сердцу надолго опасно — выжжет душу, оставит один пепел. Он — дитя Неба, и ему чужды медленные ритмы земли.»

По телу разливается волна трепета. Это не страх — это узнавание. Словно нашла потерянную часть самой себя. Я вспоминаю тот пожар в бане, о котором говорила бабушка. Мой гнев, ту внезапную, всепоглощающую вспышку, а потом — леденящий страх. Неужели тогда, сама того не ведая, я прикоснулась к силе Сварога?

«Мать-Сыра Земля.

А это — основа. Её сила медленная, глубокая, тягучая. Её не берут, у неё питаются. Как младенец у груди. Ложишься на траву, прижимаешься щекой к почве, затихаешь — и Она отвечает. Тяжелая, тёплая волна поднимается по телу, укореняет, даёт терпение и здоровье. Мы берём у Неё травы — каждую со своим голосом и нравом — и благодарим за каждый стебель. Мы хороним в Ней то, что должно перегнить и дать силу новому ростку. Она учит принимать и отпускать. Все мои обереги и зелья начинаются с Неё. Она — начало и конец всякого пути…»

Моя бабушка… её руки, пахнущие землёй и травами, её спокойная, непоколебимая сила — это всё дар Земли. Она — её дитя.

А если Дара, как говорила Бабушка Валя, создана Огнём Сварога… Значит, её хозяйка служила Огню? — пронзает меня внезапная догадка.

Я впитываю каждое слово, чувствуя, как в сознании с щелчком складывается единая, необъятная картина.

«Вода — посредница между мирами. Ведьмовские ключи, омуты, утренняя роса. Она смывает сглаз, уносит печаль, но в своих глубинах может и утопить. Её сила в текучести, в умении принимать любую форму. Мы черпаем её, принося дары Водяному или Русалкам — пучок шерсти, краюху хлеба. Вода забирает слёзы и шепчет ответы тем, кто умеет слушать её тихий голос.

Воздух-Ветер.

Самый незримый и всепроникающий. Это дух-проводник. Его сила — в слове и дыхании. Шёпот заговора на ветру разносится по свету. Дым от сожжённых трав доносит просьбы до богов. Ловишь ветер в подол, чтобы принести его силу в дом, или становишься против бури, чтобы он унёс всё лишнее. Он связан с дедушкой Стрибогом, и через него приходят вести от духов и предков.

И главное правило — равновесие. Нельзя служить лишь одной стихии, ибо они — одна семья. Огонь, рождённый на Земле, пьёт Воздух и гасится Водой. Настоящая сила — не в том, чтобы покорить их, а в том, чтобы вплести свою нить в их вечный хоровод. Чтобы, прося у одной, всегда приносить дар другой. Чтобы, сжигая старьё Огнём, тут же сажать новое семя в Землю. Вот тогда и рождается настоящая магия. Не насилие, а со-творение.»

Я отрываюсь от страниц и смотрю в окно, но уже не вижу ни забора, ни улицы. Передо мной разворачивается целая вселенная, живая и дышащая. Я всегда чувствовала природу, но думала, что это просто так… красиво. А оказывается, я с ней разговаривала, сама того не зная. Вся моя жизнь в городе, все те моменты, когда я искала утешения в парках или на набережной, — это был безмолвный диалог с ней.

Перелистываю ещё немного, и взгляд задерживается на последних строках перед описанием трав:

«Сила Земли — это сила жизни. Рост, питание, укоренение. Моё призвание — лечить, растить, хранить. Даже собирая ядовитый корень, я благодарю Мать-Землю и сажаю новое семя в обмен. У каждой силы — свой долг и своя цена.»

Чтение прерывает знакомый скрип калитки. По неторопливым, чуть шаркающим шагам я безошибочно узнаю бабушку. И, к своему удивлению, чувствую, как на глаза наворачиваются тёплые слёзы облегчения. Она — моя связь с этой мудростью, с этой Землёй. И сейчас она нужна мне как никогда.

— Шурочка! Айда во двор, венки плести будем!

Я поспешно засовываю дневник поглубже под подушку.

— Уже бегу!

Во дворе бабушка устраивается на своём привычном месте у очага, где ещё тлеет зола и пахнет дымом. Рядом стоит её плетёная корзинка, полная летних даров: белоснежные ромашки, резные листья папоротника и нежные жёлтые колокольчики.

— Бабуль, а это что за растение? — я указываю на незнакомый цветок с яркими двухцветными лепестками, который мне повсюду встречался, но всегда оставался безымянным.

— Этот? — Бабушка бережно берёт в ладонь хрупкий стебелёк. — Иван-да-Марья, главный цветок ночи на Купалу. Символ союза, Огня и Воды, мужского и женского начала. — Как всегда, говоря о травах, она наполняет каждый слог тихой, почтительной любовью.

Я пристраиваюсь на скамейке рядом и, подражая бабушке, принимаюсь за непривычное дело. Её уверенные пальцы, ловко сплетают стебли в упругую косу, вплетая то ромашку, то веточку папоротника. Мои же движения выходят угловатыми и неуверенными: стебли выскальзывают, цветы повисают не в ту сторону. Бабушка не говорит ни слова, лишь терпеливо поправляет мои попытки. Её пальцы мягко направляют мои, и под её руками хаос стеблей постепенно обретает форму и гармонию.

— Бабуль? — осторожно нарушаю наше уютное, сосредоточенное молчание.

— Ась?

— А в нашем роду все служили Матери-Земле?

Бабушка приподнимает на меня взгляд, и в её глазах мелькает одобрительная искорка.

— Конечно, родная. В дневнике прочла?

— Ага.

— Я служу ей, преподношу дары, а она забирает то, что ей изначально принадлежало. Например, тех мертвых тварей, что Матвей подкидывает. Удобрения разные, тела, души… Всё из лона Матери-Земли произошло и в её лоно же возвращается в свой час.

Я молча перевариваю её слова, продолжая неуклюже переплетать стебли. Приходится распускать почти готовый венок и начинать заново — чтобы вышел красивее.

— А в деревне есть те, кто служит другим стихиям? Огню, например?

Она на секунду замирает, прислушиваясь к чему-то внутри. Потом берёт ещё две веточки папоротника и лишь тогда отвечает:

— Наша деревня — место особенное, Шурочка. Когда первые люди здесь селились, ведьм было куда больше. Да и простые люди понимали, как устроены силы природы. Все они почитали и Сварога, и Мать-Землю, и Стрибога, и духов Воды. Ты ведь в курсе, что каждая улица у нас стихии посвящена? — Она смотрит на меня с хитрой улыбкой, и я отрицательно качаю головой. — Сверху наша деревня на гребень похожа. Главная улица — проезжая, а от неё, словно лучи, расходятся четыре других. И каждая — своим богам и духам, по стихиям.

— Выходит, если наша Заповедная — то Матери-Земле?

— Выходит, что так, — ласково подтверждает она.

— А остальные?

— Следующая от нас — Вольная. Она Стрибогу да духам полей подвластна. И если у нас в конце улицы лес густой, то на Вольной — большое цветочное поле. Та, что подальше, — Затонная, Воде посвящена, в конце её озеро Красное.

— Значит, улица, где Петровна живёт… и где кладбище… Сварогу?

— Верно. Кузнечная улица — самая первая в деревне. На ней когда-то Еремей жил, от неё и кладбище пошло. Только раньше она краше всех была, — голос бабушки становится тихим, мечтательным.

— Но почему сейчас она такая… — я подбираю слово.

— Заброшенная? — подсказывает бабушка, и я киваю. — Всё от людей зависит, Шурочка. Чем чище душой…

— …тем щедрее природа, — заканчиваю я её любимую присказку.

— Дом Петровны, между прочим, был когда-то самым большим и красивым во всей деревне.

Я раскрываю рот от изумления. Её покосившаяся изба казалась мне просто убогой и старой.

— Да-да, Шурочка. Её предки ещё с Еремеем соседствовали. Но что-то в роду пошло не так. У прадеда Петровны был младший брат, которому наследство не досталось — дом перешёл к старшему. А младшего зависть заела, вот он и обратился к тёмным силам. Они и помогли.

— Как?

— Старшего брата до сумасшествия довели. Совсем обезумел бедняга, наскочил на вилы в амбаре.

— Ой… — по спине пробежал холодок. — А что с младшим стало? — спрашиваю, уже догадываясь, что такая плата не остаётся без последствий.

— Ох, Шурочка… Дом-то ему перешёл. Красивый, с самым большим наделом. Да только всё это богатство он вмиг растерял. И скотина подохла, и земля засохла. А дом от сырости да небрежения на глазах ветшал. Высшие силы покарали его за содеянное. Умер он в тяжкой болезни, и никто из родни ему в последний путь даже стакана воды не поднёс.

— И теперь его потомки расплачиваются? Потому и дом у них самый убогий?

— И это тоже. А ещё — из поколения в поколение тянется шлейф той несправедливости, утраты. А в придачу — пьянство да зависть.

— К чему зависть?

— Да к соседям, у которых дома крепкие, хозяйство ладное. А у них всё вянет да гибнет.

— Так почему бы им не переехать?

— Хах, — бабушку рассмешила моя наивность. — Опять забываешь, что всё от человека идёт. Куда бы они ни переехали, свою беду с собой прихватят.

— Ну да… И к ведьме за помощью не пойдут, потому что уверены, что это она их и сглазила.

— Верно, — с лёгкой грустью говорит бабушка. — Предлагала я им свою помощь, хотела упросить Сварога и Мать-Землю дать им шанс на исправление. Да без их собственного, искреннего согласия и без прощения грехов предков ничего не выйдет. Вот и живут они в злобе да горечи. А за ними и почти вся улица по той же стезе пошла.

К этому моменту я наконец доплетаю венок, но понимаю, что с его пёстрыми цветами иван-да-марьи он больше подойдёт Нике — яркий и контрастный, как она сама. Аккуратно откладываю его в сторону и принимаюсь за новый, на этот раз из нежных ромашек и ажурного папоротника — такой больше по душе мне.