Всю ночь, раз за разом, я вырываюсь из сна в холодном поту, пальцы судорожно вцепляются в подушку. Сны наполняются тягучими, как дёготь, видениями: вот пляшущие у костра деревенские, вот Дара с её жуткой, застывшей улыбкой, мелькающая между деревьями и сеющая панику. Вот бабушка, с лицом, окаменевшим от горя, указывает на дверь. Вот Артём и Ника — их глаза полны презрения, а руки толкают меня в костёр. И я горю, растворяюсь в ослепительном жаре, а монотонный гул молитв заглушает мой крик, пока от меня не остаётся лишь горстка пепла.

Утро приходит поздно и неласково. Петухов проспала, и будит меня лишь стук кастрюль с кухни, да аромат пшённой каши. Этот простой, земной запах приносит щемящее облегчение: здесь, наяву, меня ещё любят. Дару не слышу, но ощущаю её присутствие где-то рядом, как лёгкий холодок за спиной. На всякий случай запускаю руку под кровать — да, рюкзак с куклой на месте.

На кухне бабушка встречает меня сияющей улыбкой, словно и не было вчерашних тяжёлых разговоров.

— Аппетит разыгрался? — довольно замечает она, ставя передо мной тарелку с дымящейся кашей.

Я набрасываюсь на еду с волчьим голодом, пытаясь заглушить въевшийся в кожу ночной страх.

— Сегодня Аграфена Купальница, — поясняет бабушка, раскладывая кашу по контейнерам. — Нужно кашей угощать тех, кто сам сварить не может. Отнесу тёте Лене, да и другим, кому тяжело. Пока меня не будет, сбегай на речку, искупайся. Вода сегодня целебная. Позови кого, только поторопись, пока солнце не начало палить.

— Хорошо, бабуль, — соглашаюсь я. Искупаться в такую жару — отличная идея, да и с Никой повеселее.

Лишь убедившись, что бабушка скрылась за поворотом, возвращаюсь в комнату.

— Дара?

— Я здесь, — голос раздаётся прямо у уха, заставляя меня вздрогнуть. Она стоит, прислонившись к косяку, с довольной ухмылкой. — Значит, на речку?

— Ага — пытаюсь отразить её ухмылку, но получается неуверенно.

— Только без лишних глаз. Пойдём вдвоём.

Улыбка сползает с моего лица.

— Ники сейчас дома нет. Её отец уже отправил на реку.

— Откуда знаешь? — не могу скрыть удивления.

— Я стала сильнее, благодаря тебе, — Дара буквально излучает гордость. — Теперь я могу отходить дальше от куклы. Первым делом проверила, кто где находится. Ника уже на берегу. Так что, если хочешь с ней пересечься — пора. Сейчас же.

— Подожди, я даже не умылась!

— Умоешься в реке! — фыркает она, будто это самая разумная вещь на свете.

— Мне нужно хотя бы почистить зубы и причесаться, Дара.

Она с преувеличенной покорностью плюхается на кровать, давая понять, что будет ждать. Качаю головой, невольно усмехаясь её выходкам, и направляюсь в баню.

Только я собралась умыться, как её голос снова заставляет меня вздрогнуть.

— М-м-м, а здесь хорошо…

Значит, теперь у меня не остаётся личного пространства даже в бане.

— Что хорошего? — бормочу я, выливая из ковша чуть тёплую воду в таз.

— А ты не чувствуешь? — Дара медленно обводит взглядом стены и останавливается на печи. — Баня — место, где смывают не только грязь, но и сглаз, и тоску. Твоя бабушка, видно, давно не чистила её как следует. Можно, я побуду тут?

Она лишь делает вид, что спрашивает, потому что уже усаживается на полоке, будто её давно пригласили.

Пока я умываюсь и чищу зубы, в голове назойливо крутится один вопрос: как переодеться, если она не сводит с меня глаз? Мои мысли, кажется, для неё — открытая книга; я чувствую, как её взгляд становится тяжелым и изучающим. Мы застываем, уставившись друг на друга, в звенящей, неловкой тишине.

— Мне что, отвернуться? — наконец нарушает тишину Дара.

— Будь добра, — выдавливаю я, пытаясь скрыть смущение под маской иронии.

Она наклоняет голову, словно столкнулась с какой-то непостижимой человеческой глупостью, но всё же разворачивается к стене. Привычным, быстрым движением стягиваю с себя пижаму, натягиваю свободные джинсовые шорты и тёмно-зелёную майку. Приём, отточенный в школьной раздевалке перед физрой, — чтобы лишний раз не приковывать внимание к родимому пятну. Повязываю на шею любимый чокер и собираю волосы в небрежный пучок, выпуская чёлку.

— Готово, — бросаю через плечо и толкаю дверь, но она мгновенно оказывается передо мной, преграждая путь. Дара стоит так близко, что я различаю каждую прожилку на её коже у глаз, каждую трещинку на каменных губах. Её бездонные, лишённые зрачков глаза с жадным любопытством изучают моё лицо, словно пытаясь прочесть под кожей. В звенящей тишине она кажется не просто странной — она источает опасность. Словно может испепелить на месте за одну лишь мысль о сопротивлении.

— Ты очень похожа на Анну, — наконец выдыхает она и, выдержав паузу, медленно отходит в сторону, освобождая дорогу.

Эти слова повисают в сознании, настойчиво повторяясь с каждым шагом, пока я возвращаюсь в комнату. Что она имела в виду? Это одобрение? Угроза? Или что-то третье, куда более страшное?

Ответа нет. Молча беру рюкзак с куклой и дневником, сую внутрь полотенце и выхожу из дома. В голове, в такт шагу, стучит один и тот же вопрос: это моё желание — быть с ней? Или она сама вкладывает в меня это чувство привычности и покоя?

Пока мы идём через двор к калитке, я замечаю на старой скамейке у забора дядю Ваню. Он уже привычно кивает мне в знак приветствия, и я в ответ, но вдруг замечаю: его взгляд упорно скользит чуть правее меня, туда, где движется невидимая для обычных глаз Дара. Неужели он её видит?

— Можешь быть поаккуратнее? — бросаю я в пространство, не поворачивая головы.

Она молча следует за мной, пока мы не выходим на тропу, что ведёт к реке. И в этой новой тишине, под сенью деревьев, раздаётся её голос, от которого кровь стынет в жилах:

— Ты что, не видишь? Он же мёртвый.

* * *

Тропинка к реке — самая красивая в округе, вся утопающая в полевых колокольчиках, ромашках и диких лилиях. Воздух гудит от пчел, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, рисуют на земле кружевные тени. Природа здесь так прекрасна, что у иного человека дух захватило бы, а я не могу ею насладиться — меня окутывает леденящий страх, идущий от осознания.

Теперь всё сходится. Дом дяди Вани. Почему он всегда был таким пустым, почему ставни были закрыты, а во дворе — тишина. Он сидел на своей скамейке изо дня в день, и никто, кроме меня и бабушки не замечал его. Значит, я и раньше их видела? Задолго до Дары? Моя «особенность» дремала во мне, а теперь проснулась — и привела меня к кукле, к ней.

Дара не шагает, а плывёт за мной, словно тень, и мой страх — её пища. Он накатывает волной, едва в памяти всплывает образ дяди Вани, и отступает, будто она выпивает его за моей спиной. Я чувствую это физически — словно невидимые пальцы сжимают горло, и я не в силах сопротивляться. Но вместе со страхом уходит и привычная неуверенность, сомнения, оставляя лишь странную, звонкую ясность. С ней я чувствую себя не ущербной внучкой, которая ничего не смыслит в родовом даре, а… на своём месте. Сильной. Собравшись с духом, я наконец задаю вопрос, который жжёт мне губы:

— Ты провоцируешь мой страх, чтобы питаться им?

Я не останавливаюсь и не смотрю на неё — в этом нет нужды, когда её присутствие ясно ощущается за спиной: холодный след и чувство, что за тобой наблюдает голодный зверь. Она улыбается, я это знаю, и эта улыбка обжигает затылок.

— Не совсем. Ты как нержавеющий родник. Сама производишь столько вкусного… Копишь это в себе, будто специально для меня, — её голос звучит сладко, почти ласково, но в этой сладости тонет что-то острое и ядовитое.

— То есть… — я хмурюсь, переступая через корень старого дуба, — если я буду их выплёскивать, ты не будешь ими питаться?

— О, не волнуйся, я поймаю их в воздухе! Ха-ха! — Её смех — звон разбитого стекла. — Я не провоцирую тебя, Саша. Честное слово.

— А я могу тебе верить? — спрашиваю, и в груди что-то сжимается, смесь страха и опьяняющего ощущения мощи, которое приходит только с ней.

— Да, — отвечает она с такой искренней простотой, что во мне вопреки всему возникает слабый, тёплый всплеск надежды. Я хочу верить. Или она снова управляет мной? В голове проносится мысль: «Может, все-таки рассказать бабушке?»

— Эй! Не глупи, — тут же отзывается Дара, и я понимаю, что даже мысли теперь принадлежат не только мне. Это начинает раздражать, как навязчивая мушка, которую невозможно отогнать.

— А я не только твои мысли могу чувствовать, но и других людей, — поясняет она с самодовольным смешком, который отзывается эхом в моей голове. — Заглядывать в голову — ужааасно интересно.

Тропинка выводит нас к берегу реки, где на песчаной отмели собралась небольшая группа людей. Вода искрится на солнце, воздух наполнен смехом и весёлыми криками. Вдалеке — знакомые силуэты Ники и Артёма, и я направляюсь к ним. Ника машет рукой, её лицо озарено улыбкой, а волосы светлыми прядями прилипли к щекам. Дара, к моему облегчению, вновь становится невидимой, растворяясь в воздухе, словно утренний туман. Но в голове уже натянута струна в ожидании её язвительных комментариев.

Первой из воды появляется Ника в своём жёлтом раздельном купальнике с синими цветами. Её бледная кожа буквально светится на солнце — лишь плечи покраснели, а сама она остаётся фарфоровой. Следом выходит Артём в простых чёрных шортах, с которых стекают струйки воды. Его загар куда заметнее, вероятно, следствие постоянной работы под открытым небом.

Беглый взгляд по берегу подтверждает: купальники здесь — не обязательный атрибут. Большинство местных заходит в воду в том, в чём пришли: в майках и шортах, в простых ситцевых платьях. Мысль, что я не буду выделяться из-за «забытого» купальника, наконец позволяет расслабиться.

Сбрасываю кроссовки и опускаюсь на нагретый солнцем песок рядом с друзьями. Он почти обжигающе горячий, приятно согревает кожу. Зарываю ладони в песок, наслаждаясь его сухой, зернистой теплотой.

— Тебя бабушка отправила искупаться? — Ника кажется ещё счастливее обычного, её глаза сияют.

— Да, а сама ушла людей кашей кормить. По случаю Аграфены Купальницы.

— Ха, у неё всегда дела найдутся! А ты купаться пойдёшь?

Взгляд скользит по речной глади, приходится щуриться от яркого солнца.

— Да, чуть позже. Сейчас хочу с вами побыть.

— Ну, мне уже пора, поэтому только вечером увидимся. Артём с тобой побудет, ладно? — Ника уже поднимается, отряхивая песок с ног.

— А ты куда? — меня не радует перспектива остаться наедине с молчаливым Артёмом.

— Мама сегодня приезжает, хочу успеть встретить, возможно, рассказать вчерашние новости, — она многозначительно смотрит на меня, напоминая о разговоре с её бабушкой. По спине пробегают мурашки.

— А, хорошо, — растерянно соглашаюсь.

— До вечера! — кричит Ника и пулей исчезает по тропинке, её жёлтый купальник мелькает между деревьями.

Неловкость заставляет метать взгляд по сторонам, и с каждой секундой тишины напряжение нарастает. Артём, в отличие от меня, кажется совершенно спокойным — сидит, откинувшись на локти, и смотрит на воду. Его обычно взъерошенные волосы, теперь прилипли к вискам мокрыми прядями, и стекающие по ним капли сверкают на солнце. Признаться, это смотрится… красиво.

Дара тут же цокает в укор моим мыслям.

Я никогда не умела заполнять тишину пустыми разговорами, так что просто молчу, следя, как солнечные зайчики пляшут на водной ряби.

— Ты всегда носишь зелёный? — внезапный вопрос Артёма застаёт врасплох. Машинально скольжу взглядом по своей майке и пожимаю плечами.

— Ну… почти. Ещё белый и серый.

— М-м-м, — он протяжно мычит и внезапно упирается в меня взглядом. Слишком смело — не то что в прошлый раз, в игровой у Ники. Выдерживаю его молчаливый вызов, пытаясь разгадать, что прячется в этих тёмных, почти чёрных глазах. Он не отступает, но его выдают уши, которые медленно наливаются краской.

— О-о-оу… — в голове прорезается её сладкий, язвительный голос. — Кажется, кто-то ночами рисует твои глаза.

— Что? — вырывается у меня громче, чем нужно.

— Ничего, — тут же парирует Артём, решив, что вопрос к нему, и резко отворачивается к противоположному берегу.

— Ха-ха-ха! — её смех оглушительно раскатывается в голове. — Вот балда! Влюбился и краснеет, как маков цвет!

По щекам разливается краска. Не думала, что мальчишка, который в детстве дразнил меня, теперь… С чего бы?

— Тили-тили тесто! Жених и невеста! — Дара принимается напевать, и навязчивый мотивчик сверлит виски.

Со всей силы шлёпаю по рюкзаку с куклой, пытаясь заставить её замолчать.

— Эй! Не делай так! — раздаётся её шипящий, обиженный голос.

Артём поворачивается на резкий хлопок, удивлённо глядя на меня.

— Муха, — спокойно объясняю, разглаживая складку на ткани. — А где сегодня костёр будет?

— На холме, куда все за интернетом ходят, — так же ровно отвечает он.

— А почему там?

— Говорят, костёр нужно разжигать на высшей точке, а тот холм — один из таких.

И снова это чувство — будто луч прожектора нашел меня в темноте. Он смотрит, не отрываясь.

— Он твои глаза разглядывает, чтобы запомнить все черты и блики, — в голосе Дары плещется весёлая искорка. — Сейчас позовёт тебя поплавать, держу пари!

— Зайдёшь в воду? — тут же спрашивает Артём.

— Да, — не отвожу взгляда, отвечаю почти шёпотом. Кажется, он справился со смущением, зато по моей коже бегут мурашки, и в груди поселилась странная, сладкая дрожь. — Только я купальник с собой не взяла.

— Ничего, я тоже, — он поднимается и первым заходит в воду. Следую за ним, не снимая шорт и майки.

Становится интересно… Наконец-то! — не унимается Дара.

Вода приятно охлаждает разгорячённую кожу, обволакивая прохладной свежестью. Сделав несколько шагов от берега, я замираю, боясь оттолкнуться от дна. Так и стою почти по горло в воде, глядя, как Артём легко рассекает гладь. Он поворачивается и, заметив мою неподвижность, приближается.

— Не поплывёшь?

— Боюсь глубины, — признаюсь я. — Только в бассейне плавала. И то не очень.

Артём подплывает и останавливается прямо напротив. Расстояние между нами теперь почти неуместное, сантиметры, но я не делаю ни шагу назад. Отчасти — потому что страх глубины приковывает к месту. Но также… потому что эта близость заставляет сердце биться чаще, и отступать не хочется.

А он продолжает смотреть на меня, и кажется, что весь шум вокруг затихает.

— Пытаешься запомнить, как выглядят мои глаза, чтобы нарисовать? — не знаю, откуда у меня берется такая смелость, но я решаю проверить слова Дары.

И это работает. Словно маска сползает с его лица, оставляя лишь растерянность. Он очень часто моргает.

— Ты мысли читаешь? — ошарашено спрашивает Артём.

— Нет. Чувствую, не читаю, — я хитро улыбаюсь, и он снова краснеет ушами. Меня это забавляет, и мы замираем, смотря друг на друга. Он — в мои зелёные глаза, я — в его тёмно-карие, такие глубокие, что в них, кажется, можно утонуть.

Но боковым зрением я замечаю движение. Смутный образ Дары проявляется на берегу. Зачем сейчас? Поворачиваюсь, ловя её хищное, довольное выражение.

Артём, следуя за моим порывистым движением, обводит берег глазами. Там, где для меня стоит Дара — он видит лишь песчаный откос и тени колышущихся ветвей.

Внезапный порыв заставляет меня взмахнуть рукой, и ладонь с силой рассекает воду, посылая к нему серебристый веер брызг.

Артём зажмуривается, отшатываясь, и на его лице появляется сначала недоумение, а потом — озорная улыбка.

— Ах, вот ты как? — он тут же отвечает тем же, зачерпывая ладонью воду.

Напряжение тает. Мы как дети плещемся, смеёмся, пытаясь уворачиваться от брызг. Вода летит во все стороны, солнце играет в миллионах капель, а в груди становится легко и светло. Этот смех — настоящей, живой, и он смывает все страхи и тревоги.

Наконец, отдышавшись и промокшие до нитки, мы по взаимному, безмолвному согласию выходим на берег. Артём, всё ещё пытаясь отдышаться после нашей водной битвы, указывает подбородком в сторону тёмного проёма между деревьями:

— Пойдём обратно через лес? По тропинке сейчас слишком жарко.

— Хочешь со мной уединиться от людских глаз?.. — вырывается прежде, чем я успеваю подумать. И тут же накатывает волна смущения, смешанного с азартом: откуда это во мне?

В ответ его лицо озаряется широкой, смущённой улыбкой — настолько открытой и беззащитной, что у меня перехватывает дыхание. Кажется, скрывать такое — настоящее преступление.

С недоумением разглядываю свою мокрую одежду. Шорты и майка промокли насквозь, намертво прилипнув к телу. Артём натягивает чёрную футболку, поправляет кеды и направляется к лесу. Перекинув рюкзак через плечо, следую за ним.

Незнакомцы, до этого беззаботно плескавшиеся вдалеке, теперь провожают нас глазами. Обвожу берег взглядом в поисках Дары, но её нигде нет. Внимание обращено именно ко мне, и две женщины у кромки воды начинают перешёптываться, не скрывая любопытства.

— Одна из них — подружка Петровны, — поясняет в моей голове Дара.

Лесная тень накрывает нас влажной прохладой, а оглушительный птичий щебет кажется ещё громче после речного простора. Здесь, в зеленом полумраке, лето чувствуется особенно остро — такое буйство красок и жизни, что глаза разбегаются.

Артём то и дело оборачивается, пока я неспешно иду за ним по узкой тропинке.

— Ты знаешь, что в ночь на Купалу выходит вся нечисть?

— Что?

— Твоя бабушка говорила, что грань между мирами истончается. Это особенный день для разных ритуалов. — Он ловко придерживает упругую ветку, пропуская меня вперёд.

— Мне она говорила только про обряды и традиции.

— А меня она успокаивала такими разговорами, когда папы не стало.

Он снова поворачивается, и в его глазах, таких тёмных, на мгновение появляется отблеск давней печали.

— Мне жаль, что не стало твоего отца, — тихо говорю я, с трудом подбирая слова. — Не представляю, как это…

— И надеюсь, никогда не узнаешь… Твоя бабушка и о тебе многое рассказывала.

— Что именно? — в груди снова знакомый трепет.

— О том, какая ты красивая растешь, как на неё похожа. Особенно глазами. — Он внезапно замирает на месте. — Извини, если был груб, когда ты только приехала, я не… — он замолкает, вглядываясь в моё лицо, подбирая нужные слова. — Твоя бабушка очень многое значит для нашей семьи, и я не хотел тебя обидеть. Просто… Твоё имя ранит душу. Каждый раз.

Я замираю, не понимая.

— Моего папу звали Саша. А как ты приехала, так все вокруг только и говорят про тебя.

Так вот откуда этот внезапный холод. Вот почему он отшатывался, будто я обжигаю, и уходил от разговоров. Я была не просто новой, чужой — я была живым напоминанием.

— Вот это да! — снова подаёт голос Дара. — Пусть зовёт тебя папочкой! — она появляется сбоку, и я непроизвольно смотрю на неё. То же самое делает Артём…

— Что за…? — он отшатывается и начинает часто моргать, а Дара глазеет на него с нескрываемым наслаждением.

— СКРОЙСЯ! — я кричу так резко и громко, что Дара в испуге оборачивается на меня и выкрикивает:

— Опять ты всё портишь, Анна! — и исчезает.

Артём опирается на дерево, дыхание сбито. В его глазах, поверх испуга, я вижу что-то худшее — стремительное остывание. Только что он доверил мне свою боль, а я… я впустила в его хрупкий мир эту нечисть.

— Это была Дара, — с сожалением объясняю я. — Прости. Это… временно. И пожалуйста, не говори Нике.

Его взгляд скользит по мне — и я чувствую, как между нами нарастает стена. Он не спрашивает, почему я молчала. Просто отступает на шаг — и этот шаг кажется пропастью. Разворачивается и уходит. Твёрдо, без оглядки. Словно стирает всё, что было между нами минуту назад.

В горле встаёт ком, такой тугой, что не проглотить, не выдохнуть. Я обхватываю себя руками, пытаясь остановить дрожь, но тело не слушается. Артём теперь возненавидит меня. Все возненавидят. Эта мысль пронзает насквозь, острая и холодная, как лезвие.