«Полынь горька не от злобы, а от силы своей. Она стоит на рубеже меж нашим миром и иным, и не пускает тлен за порог. Но есть гниль, что прилипает к душе, как ржавчина к железу. Зависть чужая — та же порча. Брошенная на ветер, она находит слабое сердце и прорастает в нём ядовитой травой. Такой сорняк не выполоть заговорами — лишь огнём да собственной волей. А иначе корень его так и будет тянуться из чужого огорода, отравляя твою землю».

Из дневника Ярославы

Тот же путь обратно. Поправляю ремень рюкзака и замечаю, что пальцы всё ещё не слушаются, дрожат мелкой дрожью, будто после сильного мороза. Ника шмыгает носом, но уже притихла, слёзы высохли, оставив на щеках лишь блестящие дорожки.

— О чём это она тебе так долго шептала, а? — нарушает она молчание, едва мы оказываемся на Главной улице. — Про Дару что-ли говорила?

— Ага, — киваю я, давая ей возможность расспрашивать дальше.

— И что именно? С чего это она не могла уйти спокойно?

— Из-за Дары. Ты была права, — выдыхаю и пересказываю всё, что услышала от бабушки Вали. И про Сварога, и про то, почему моя бабушка не могла сама разобраться с куклой. Но о том, что Дара сейчас здесь, в моём рюкзаке, и слышит каждое наше слово, — умалчиваю. Язык не поворачивается. Чувство, будто сейчас не время для таких признаний, — сорву что-то хрупкое.

— Значит, если мы её уничтожим в огне, моей семье больше ничего не будет угрожать? — в голосе Ники слышится надежда.

— Не знаю…

— Как это — не знаешь? А что же ещё?

— Не уверена, что она сейчас вообще опасна, — пожимаю плечами, стараясь говорить естественнее, но выходит неубедительно.

— То есть? Если ты её не видишь, это не значит, что её нет! Она может вылезти и навредить кому-нибудь! — Ника заметно нервничает, её слова становятся громче и отрывистее. Она явно боится, что её детская подружка может принести новую беду.

— Просто… я не чувствую от неё ничего плохого, понимаешь?

— Если честно, нет. У меня такое ощущение, будто ты её защищаешь.

— Хватит трепаться про меня, смени тему! — голос Дары врезается в сознание, резкий и нетерпеливый.

После неловкой паузы я задаю самый нелепый, спасительный вопрос:

— Ну так… в чём пойдёшь на Купалу?

И, к моему удивлению, тема заходит. Лицо Ники проясняется.

— А я уже думала! — она оживляется. — Есть у меня юбка длинная, с рюшами и белая блузка. Надену, ещё пару колец, жёлтое колье и… ну, может, браслетов несколько. Не люблю, когда всё в одном цвете, но хочу чтобы мы с тобой смотрелись… ну, в унисон.

— А через костёр прыгать будем? — улыбаюсь я.

— Может быть! Только смотри, юбку подбери повыше, а то бабушкин подарок подпалишь! — она смеётся, и это звучит почти по-старому, хотя глаза ещё красные и припухшие.

Вот и наша улица. Солнце уже золотит верхушки елей. Я вспоминаю, как почти бежала из дома, лишь бы бабушка ничего не заподозрила. Её пронзительный взгляд в спину я чувствовала даже на пороге. Теперь возвращаться — зная, что неизбежный разговор ждёт за дверью.

Прощаемся с Никой не на бегу, как раньше, а обнявшись. Она, наверное, ещё не отошла от кладбищенских событий. А у меня на душе ноет — совесть за ту правду, что приходится прятать. Обнимаю её в ответ чуть крепче, словно в этом объятии можно передать невысказанное «прости».

Ну милые, что слов нет, — раздаётся в голове язвительный голос.

Возле калитки взгляд натыкается на тёмное пятно у самых ног. Сначала думается — ветром намело какую-то дрянь. Но приглядевшись, чувствую, как сердце замирает где-то в горле. Ворона. Мёртвая, и, судя по запаху тлена и взъерошенным, слипшимся перьям, — давно. Кто-то явно подбросил её сюда, пока меня не было.

Внезапно калитка скрипит, и на пороге возникает бабушка. В руках она уже сжимает старую лопату.

— Отойди, Шурочка, не гляди. Очередной подарочек от Матвея завалился, — говорит она без тени удивления, будто обнаружила забытую на улице перчатку.

— Это у них семейная традиция такая, что ли? — вырывается у меня.

— А, рассказали тебе, значит, про отца его, — бабушка ловко, привычным движением подсовывает лопату под птичью тушку. — Паша этот, отец Матвея, по той же дорожке ходил. Завидовал тем, у кого лад в хозяйстве, а сам палец о палец не ударил, чтобы своё поправить. Зависть — она слепая, душа от неё черствеет.

— А ты разве богатая была? Или где-то клад закопала, а нам с мамой не сказала? — её спокойствие заразительно, и я пытаюсь снять напряжение кривой улыбкой.

Бабушка фыркает, направляясь вглубь огорода.

— Какой уж там клад, внучка. Раньше богатство не в деньгах считалось. У кого дом крепкий, огород ухоженный, да скотина здоровая — тот и уважаем. А мне народ всегда помогает — то крышу починить, то дров наколоть. В благодарность за мои травы да помощь.

Я знаю, что бабушке помогают, но всегда думаю — просто так, по-дружески. Осознание, что за этим стоит настоящая, выстраданная благодарность, — новое и немного отрезвляющее. Но одно не сходится.

— Ладно, раньше. Но сейчас-то времена другие. Дохлых птиц тебе явно не от большой любви подкидывают?

— Ох, какая уж там любовь, — вздыхает она, направляясь с лопатой за огород. — Екатерина с сыном уверены, будто я их Павла сгубила. Вот и мстят, как умеют, — кивок в сторону вороны красноречивее любых слов.

— Ага, это я слышала. Только выходит, их заявление в полиции не прокатило? — язвительно бросаю, сама не замечая, как язык опережает мысли.

Бабушка замирает на месте.

— Какое заявление? — её взгляд становится пристальным, тяжёлым, будто нависая надо мной.

Отступать некуда. Приходится выложить Артёмову историю.

— Ну… Артём сказал, что Петровна на него заявление написала, после того фингала её сыну.

— Ах, Артюша… Горячая кровь, — бабушка качает головой, и в её глазах мелькает что-то похожее на грусть. — Теперь ясно, почему ему тоже на порог крысу подкинули, да такую здоровую, будто её на убой откармливали. Неужто специально их разводят?

За последней грядкой картошки стоит забор, а дальше — узкая тропинка, что ведёт к холму. И тут же, у самого её края, будто кто-то заранее знал о нашей миссии, зияет небольшая, аккуратная ямка. Бабушка одним движением сбрасывает в неё ворону с лопаты, присыпает землёй и сверху кладёт плашмя сорванный тут же пучок полыни.

— Чтобы дух не застоялся, — поясняет она, ловя моё непонимание. — Земля-матушка живых питает, а мёртвых к себе принимает.

Смотрю, как её руки разравнивают землю, и внутри всё сжимается от щемящей несправедливости. Вот она, хоронит с уважением даже дохлую птицу, подброшенную ей в насмешку. А её же соседи всерьёз верят, что она способна наложить проклятие.

* * *

Пепельно-лиловые сумерки мягко ложатся на крыши, когда мы с бабушкой остаёмся на кухне, словно по негласному уговору. Воздух висит густым, почти осязаемым облаком, пахнущим сушёным чабрецом, тёплым хлебом и травяной пылью. Бабушка не спеша перебирает корзину с травами, собранными сегодня, аккуратно раскладывая их на столе. А я, поджав под себя ноги на стуле, набираюсь смелости для осторожной разведки.

— Бабуль… — голос звучит неуверенно, пока пальцы бессознательно вертят кружку с остывшим чаем. — Ты всегда говоришь, что служишь силам Земли. А что это значит? Вот конкретно?

Поднимаю на неё глаза, стараясь придать лицу выражение простого любопытства, а не агента под прикрытием. Из комнаты доносится лишь гулкая тишина — Дара, к моему глубочайшему облегчению, ведёт себя идеально. Кукла, засунутая под кровать в самом дальнем углу, будто и впрямь стала неодушевлённым предметом, и я мысленно посылаю ей благодарность за это молчание.

Бабушка откладывает пучок душицы. Её взгляд, проницательный и тяжёлый, заставляет внутренне съёжиться. Словно она видит не меня, а ту самую тень под кроватью и все спрятанные вопросы.

— Конкретно? — переспрашивает она, и лучики морщинок в уголках глаз расходится мягкими веерами. — Это значит слышать, когда земля стонет от засухи, и знать, какая травка от чего поможет. Видеть, где дерево болеет, и уметь попросить у леса разрешения взять его кору. Это знать, что каждый камешек под ногой и каждая росинка — не просто так. Всё живое, Шурочка. И у всего есть душа. А моя задача — понимать их язык и поддерживать лад. Не властвовать, а служить. Помнить, что мы всего лишь часть этого большого организма.

Пауза повисает в воздухе, наполненном ароматами трав. Её пальцы мягко проводят по бархатистому листку мяты.

— А почему ты спрашиваешь, внучка? Тебе… что-то привиделось? Или почувствовалось? — её голос звучит мягко, без давления, но я ловлю себя на том, что замираю, как на мушке.

Кровь стучит в висках. Она знает? Чувствует? История с бабушкой Валей так и просится с языка, но я сжимаю зубы. Сказать — значит выдать Дару. А я не готова к этому разговору. Пока не готова.

— Нет, просто… задумалась, — бормочу я, опуская взгляд в свою кружку. — После разговора с Никой. Ей так много о тебе рассказывали, а я… я почти ничего не знаю.

Бабушка внимательно смотрит на меня ещё несколько секунд, а потом её лицо озаряется тёплой, немного грустной улыбкой.

— Я от тебя ничего не скрываю, — словно намеками начинает она, перебирая сухие стебли. — Если у тебя конкретные вопросы есть — задавай. Раз спрашиваешь, значит, время пришло узнать.

Конкретные вопросы… Они есть, их целый рой. «А что значит “творение Огня Сварога”? А ты знаешь ведьму Анну? А у Петровны отец был колдуном?» Но каждый, абсолютно каждый из них тянет за собой невидимую ниточку к Даре. Спроси о чём угодно — разговор неминуемо упрётся в неё, в куклу, спрятанную под кроватью. И потому губы смыкаются в упрямую линию. Лучше уж показаться просто задумчивой, чем вывалить эту гору подозрений и страхов.

Она возвращается к своим травам, а я остаюсь сидеть с комом в горле и тайной под сердцем. Быть примерной внучкой оказалось куда сложнее, чем я думала.

Едва за стеной затихают бабушкины шаги, воздух в комнате сгущается, и из-под кровати возникает Дара. Ни слова не говоря, она замирает передо мной, и под её пристальным взглядом тревожные мысли начинают таять, уступая место неестественной, пугающей лёгкости.

— Завтра повеселимся? — её губы изгибаются в торжествующей улыбке. Она ликует — не выдали, земные приключения продолжатся.

А я… и сама не могу объяснить, почему меня тянет к её обществу. Мы вместе всего день, но ощущение, что её безмолвная тень всегда была рядом, становится всё навязчивее. Думать об этом странно, а чувствовать — пугающе естественно.

— Даже не знаю, чего ждать. Я на Купалу никогда не ходила.

— А вот и зря! — её шепот плывёт в темноте, обволакивая сознание. — В эту ночь и простые смертные могут увидеть то, что обычно скрыто: и лесную нечисть, и бесов, что прячутся за человеческими спинами. А наблюдать за их ужасом — такое наслаждение…

— Постой. Значит, и тебя кто-то может увидеть?

— Конечно! Быть невидимкой скучно. Я мечтаю, чтобы на меня наконец уставился обычный смертный.

— Но тебя могут заметить Ника… или бабушка, — холодная волна страха накатывает изнутри.

— О, я буду осторожна. Но есть тут пара людей, которым просто необходимо моё посещение. Причём в самом… пугающем обличье, — её улыбка становится острой, как отточенный клинок, а глаза вспыхивают во тьме двумя угольками.

— Хочешь явиться Матвею с Петровной?

В ответ — лишь беззвучный кивок. Дара начинает кружить в призрачном танце, будто дирижируя самой тишиной. Смотрю на неё, и внутри поднимается гремучая смесь восторга и ужаса. Она предлагает месть, о которой я боялась даже мечтать. И самое страшное — я чувствую, как на губах проступает ответная улыбка.