Нос у Капитана распух и приобрёл лиловатый оттенок. Он сидел в кресле, положив руки на бёдра и закрыв глаза, как огромная жаба, размышляющая о возвращении в болото, где жизнь обошлась с ней лучше, чем здесь.

Долгие, бурные аплодисменты, просачивавшиеся сквозь стены, звучали как раскаты грома, докатывающиеся в город с далёкого моря. После обоих вчерашних представлений Бадди Бимер удостоился овации стоя. И теперь — в третий раз.

Когда аплодисменты стихли, оркестр заиграл бодрую вещь с нарастающим темпом, чтобы подтолкнуть посетителей покинуть зал, пока официанты и их помощники будут убирать со столов и заново накрывать их к девятичасовой рассадке.

Хлопали двери, потом в коридоре стало тихо, и Капитан открыл глаза. По какой-то причине, которая никак не могла быть невинной, он попытался заговорить с Лореттой. Она не отвечала.

Через некоторое время до нас донеслась далёкая музыка одинокого пианино: это значило, что «Блю Муд» открылся для второй рассадки. Когда оркестр заиграл мягкую танцевальную музыку, мы поняли, что уже половина десятого. Франклина не было больше часа, но казалось, будто прошло куда больше времени.

Капитан поднялся с кресла, Лоретта вскинула пистолет, и он сказал:

— Расслабься. Я просто иду в бар выпить пару бутылок пива. Твой муж рассчитывает найти тебя здесь. На этой территории тебе негде спрятаться и надеяться перехватить его. Я скажу охранникам, чтобы не выпустили тебя с моей девочкой ни через парадный, ни через чёрный ход. Ясно?

— Да.

Когда он ушёл, мы с Лореттой по очереди воспользовались маленькой туалетной комнатой, примыкавшей к гримёрке. Я сняла перчатки, потому что она уже видела мои руки, когда я была на сцене. Умывшись, я снова надела перчатки. Мне предстояло выйти в мир, где безопаснее всего было скрывать всё, что ниже шеи. Возле раковины стопкой стояли бумажные стаканчики, и мы выпили воды, сидя бок о бок на прямоугольной банкетке перед туалетным столиком.

Пока Капитан не мог нас подслушать, Лоретта рассказала мне, куда мы отправимся первым делом, когда покинем «Блю Муд», с кем встретимся и зачем. Меня изумило, что она уже успела составить план действий и готова была следовать ему, как только я освобожусь от Капитана.

Я спросила:

— А когда с этим будет покончено — куда потом?

Она удивилась, потому что полагала, будто я понимаю, что они с Франклином задумали.

— Ну конечно, ты поедешь жить к нам. Мы тебя удочерим. Ты станешь нашей, такой же частью семьи, как и наши трое детей — Изадора, Гертруда и Гарри.

Подобная милость казалась невозможной, невероятной. Голос у меня дрогнул, когда я сказала:

— Удочерить? Но как? Ни свидетельства о рождении. Ни настоящего имени, только то, как меня называл Капитан. Моя внешность, то, кто я такая, как…

Одной рукой приглаживая мне волосы, она сказала:

— Это не те заботы, которые тебе нужно на себя брать. У нас лучшие адвокаты и много друзей в том, что можно назвать «высокими сферами». Франклин всё уладит. Завтра после полудня мы уже будем дома, и ты познакомишься с тремя сорванцами, которые станут тебе сёстрами и братом. Через месяц-другой твоя фамилия по закону будет такой же, как у них.

Я сказала:

— Но почему? Почему вы хотите это сделать?

Продолжая приглаживать мне волосы одной рукой, она сказала:

— Всякому, кто обидит или оставит ребёнка, «тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской». Каждый ребёнок достоин любви, милая. Мир жесток, и не так уж много каждый из нас может сделать, чтобы исправить его. Но иногда находится какая-нибудь малость, которую мы всё-таки в силах сделать. Иногда — вот такая.

Когда она договорила, я сделала то, чего ради сохранения надежды и рассудка не делала уже много лет. Я заплакала. Для неё это была «малость», для меня — всё. Таков мир.

К тому времени, как без четверти полночь Капитан вернулся из бара, слёзы мои давно высохли. Двигался он чуть медленнее, чем следует, и явно нарочито — именно так поступают многие выпивохи, пытаясь выглядеть трезвыми. Он вернулся в своё кресло и уставился на нас угрожающе. Ровно в полночь оркестр грянул звонкую фанфару. Шоу вот-вот должно было начаться.

Капитан сказал:

— Я сказал начальству, что моя звезда слишком больна, чтобы выходить на сцену. Они были недовольны. Таких людей лучше держать довольными. Когда будешь выводить её отсюда, если кто-нибудь остановит, скажи, что везёшь её в больницу. У неё жар, её рвало. Поняла?

— Да, — ответила Лоретта.

Он склонил голову набок и внимательно посмотрел на неё.

— Тебе не обязательно меня любить.

— И не люблю.

— Я о том — чтобы скоротать время за небольшим разговором, не обязательно ко мне хорошо относиться.

— Я тебя ненавижу. Презираю. Ты мне отвратителен.

Он торжественно кивнул.

— Это твоё право. По правде говоря, ты мне тоже не особенно нравишься. Но я не настолько заносчив, чтобы с тобой не разговаривать.

В двадцать минут первого, когда в иной раз я уже выбиралась бы из стоящего стоймя гроба почти обнажённая и сгорающая от стыда, под ахи и приглушённые вскрики отвращения из зала, дверь гримёрки открылась, и вернулся Франклин, неся саквояж. Все встали. Франклин поставил саквояж на туалетный столик и открыл его. Капитан подошёл посмотреть, что внутри. Убедившись, что всё в порядке, он закрыл саквояж и отнёс его к двери.

От обильно выпитого пива лицо у него расплыло, а мышцы словно онемели. Я ждала, что он вычерпнет из тёмной патоки, которой было полно в сердце этого зазывалы, неискреннее, нелепо сентиментальное прощание. Вместо этого он сказал:

— Франклин и Лоретта. Каждый из вас произнёс имя другого всего по одному разу. У вас много денег для этих тощих времён, но вы не промышленники вроде Генри Форда. И я спрашиваю себя, какое дело идёт в гору, когда столько всего идёт на убыль. Когда столько всяких Диков и Джейн жаждут сбежать от своих бед, в кинотеатры текут целые реки монет. Говорят, Грета Гарбо получала по пять тысяч баксов в неделю в эпоху немого кино, а теперь и куда больше. У вас у обоих есть лоск «шоу-бизнеса». Вашей фамилии я не знаю, но у меня есть связи. Я смогу разыскать вас за три дня. Делайте что хотите с этой маленькой искорёженной уродкой. Только оставьте меня в покое, забудьте, что я вообще существовал, и я отплачу тем же.

Пока из зала доносились усиливающиеся смех и аплодисменты Бадди Бимеру, Капитан вышел в коридор и притворил за собой дверь.

Не судите, да не судимы будете. Я простила свою мать. Я простила всех вытаращивших глаза ротозеев, что проходили через Музей диковин. Я простила похотливо ухмылявшихся, хохочущих пьяниц во всех тех подпольных барах. Теперь я простила и Бадди Бимера. Однако Капитана Фореста Фарнама я всё ещё простить не могла. Я желала ему смерти и просила Бога простить меня за это.