Лоретта кипела от ярости, но голос у неё был ледяной. Чтобы подчеркнуть свои слова, она раз за разом тыкала Капитану в грудь указательным пальцем.

— Никто не имеет права покупать другого человека. У вас нет — ни у кого нет — права заставлять ребёнка проходить через такую пытку, как этот ваш мерзкий, так называемый сценический номер, терпеть это хотя бы раз, не говоря уже о том, чтобы снова и снова.

Обычное капитаново бахвальство и напор сдулись, как проколотая шина. Он отступал от Лоретты, пока не упёрся в стену.

— У меня есть бумаги. Бумаги, подписанные её матерью. Бумаги об удочерении, утверждённые судом. — Он выпрямился, изображая праведное негодование. — Если вы сейчас же не уберётесь отсюда, я вызову полицию.

— Вызовете? — сказала Лоретта. — Мне теперь называть вас «ваше королевское высочество»? Или «ваше величество»? Ну что ж, давайте, вызывайте полицию. Вы думаете, они ворвутся в спикизи, учитывая, то за то, чтобы делать вид, будто его не существует, им и платят? А если и ворвутся, то после облавы руководство заведения просто переломает вам ноги или, может, пустит пулю в голову?

До сих пор Капитан смотрел на мир как на планету простачков — жертв, которых только и надо, что водить за нос. Эта пара, вторгшаяся в его владения, не была ни деревенщиной, ни доверчивыми светскими ротозеями. Их нельзя было запугать угрозами, подавить напыщенным видом или завалить лавиной слов. Капитан вдруг понял, что обычные его финты и широкие жесты тут не сработают. Привычное высокое мнение о себе потекло, как сценический грим под слишком жаркими лампами, и наружу проступило что-то от мальчишки, которым он когда-то был. Круглое лицо налилось обиженной злобой, и впервые на моей памяти он заблестел от пота. В глазах стояли и ярость, и растерянность, и страх. Так выглядит трудный ребёнок, когда сам себя заводит до истерики. Нижняя губа у него задрожала. Он сжал правую руку в кулак.

Франклин оттеснил Лоретту плечом и схватил этого несостоявшегося нападающего за запястье — чуть ниже кулака. Другой рукой он стиснул Капитану горло и так вжал его в стену, что вечно бледное лицо моего хозяина налилось приятным для меня оттенком красного.

— Успокойтесь, Фарнам. Не глупите. Всё кончено. Вы сами это знаете. Нам не нужно смотреть ваши бумаги. Ни один суд не позволил бы человеку, не состоящему в родстве, — карнавальному зазывале или кем вы там себя числите — удочерить ребёнка с таким недугом, как у этой девочки, и выставлять её напоказ.

— Вы ни черта не понимаете, на что судья пойдёт за деньги, — заявил Капитан, брызжа слюной. — Такие, как вы, ни черта не понимают.

Время от времени оркестр проигрывал несколько тактов, поддерживая то, что Бадди Бимер творил на сцене. Музыка доносилась будто издалека, из другого мира.

Гнев Франклина не делал его голос острым, как у жены. Он говорил тоном прокурора, спокойно раскладывающего перед судом дело против обвиняемого.

— Даже если какой-нибудь бессердечный и продажный судья и вправду настолько низок, что продастся такой мелкой швали, как вы, это всё равно не осталось бы в открытых документах. Значит, речь идёт о похищении ребёнка. За такое вас отправят на электрический стул, Фарнам. Но если вы умны, до суда дело не дойдёт. Как бы нам ни хотелось увидеть вас за решёткой, мы не можем допустить, чтобы фотографиями этой девочки пестрели таблоиды и чтобы тупорылые читатели этих помоечных листков таращились на неё и получали свой грязный маленький кайф.

Капитан был уверен в моей зависимости от него и в том, что я не осмелюсь рискнуть, попытавшись устроить свою жизнь иначе и лучше, чем он мне её устроил. Он мог бы попробовать оторвать руку Франклина от своего горла, но не сделал этого. Возможно, боялся, что не сумеет. Он попытался стряхнуть Франклина с презрительной ухмылкой и балаганной бравадой.

— Вы увидели Алиду на сцене на несколько минут и решили, что всё про неё знаете. Вот честное слово, вы меня прямо в ярость приводите — вы, заносчивые задаваки, вы, снобы. Чёрный вторник вас не задел, миллионы без работы, а худшее ещё впереди, а вы скользите мимо всего этого, будто вас не касается, и потому думаете, что знаете всё на свете. Так вот, вы ничего не знаете об этой девочке. Она получает своё предназначение и смысл жизни от сцены. Своего отличия она не стыдится. Ей нравится внимание, нравится, как ею восхищаются. Одним своим видом она просвещает людей, учит их капризам Природы, и это честное дело.

— Я это ненавижу, — сказала я. — Каждый раз я понемногу умираю. И только потому до сих пор по-настоящему не умерла, что думаю, что вы бы тогда заспиртовали мой труп и продолжали выставлять меня в большой банке, вам уже не пришлось бы ни кормить меня, ни давать мне место для сна, а прибыли было бы больше при меньших хлопотах. Я вам такого шанса не дам.

Все уставились на меня: Капитан — с острым раздражением и неверием, Франклин и Лоретта — с сочувствием и какой-то светлой болью, от которой мне показалось, будто после всех этих лет на сцене меня впервые увидели по-настоящему.

— Мне так жаль, милая, так жаль, — сказала Лоретта.

Со мной ещё никто никогда не говорил с такой нежностью. Не знаю, почему я сняла капюшон, позволив волосам рассыпаться по лицу. Может быть, мне хотелось напомнить ей: во мне есть часть, которую любому было бы нетрудно полюбить, если бы можно было забыть о том, что скрывает моя одежда.

— Ах ты, неблагодарная сучка, — сказал Капитан. — После всего, что я для тебя сделал, после всех хлопот, на которые ради тебя пошёл. Если бы не я, твоя мать задушила тебя и выбросила твой мёртвый труп на свалку — крысам на корм.

У него было припасено ещё многое — и куда худшее. Мой многолетний хозяин, возможно, ещё долго изливал бы на меня свою злобу, но, наверное, спустя полминуты Франклин отпустил его горло только затем, чтобы ударить его в лицо.

Хотя я человек мирный, в этом случае признаюсь: внезапное насилие согрело мне сердце.

Капитан вовсе не был склонен защищаться, если требовалось столкнуться лицом к лицу. Подозреваю, он был из тех, что предпочитают наносить расплату ножом в спину. Прижимая ладонь к кровоточащему носу и пошатываясь, он боком добрался вдоль стены до жёсткого стула со спинкой, который жалобно запротестовал под тяжестью его тела.

Голос его, приглушённый тем, что он сжимал ноздри, стараясь унять кровь, прозвучал глухо:

— Это было нападение и побои. За нападение и побои можно сесть в тюрьму.

— Когда мы разберёмся с делом, которое привело нас сюда, — сказал Франклин, — я сам отвезу вас прямиком в полицейское управление, чтобы вы могли оформить на меня дело за нападение и побои, а я оформлю на вас дело за нарушение законов этого штата о защите детей и за прочие преступления против несовершеннолетней.

— Вы мне нос сломали.

— Не сломал, — сказал Франклин. — Просто немного его наказал. Да и вообще, это была не лучшая ваша черта — слишком уж далеко торчал.

— Если вы добьётесь, чтобы всё это выплыло наружу, — предупредила Капитана Лоретта, — очередь желающих сломать вам нос будет стоять каждый день недели.

— Хорошо сказано, дорогая, — заметил Франклин.

— Спасибо, Франклин.

Лишь теперь, с опозданием переварив то, что Франклин сказал сразу после удара, Капитан спросил:

— Разобраться с каким делом?

— С будущим этой девочки, — сказал Франклин. — Свидетельство о рождении...

— Свидетельства о рождении нет.

— Тогда скажите, где она родилась.

— В дороге, в карни-басе, между одной ярмарочной площадкой и другой. Кому вообще приходит в голову оформлять свидетельство о рождении на такую штуку, как она?

— Как звали её мать? — спросила Лоретта.

— У неё было с дюжину имён. Настоящего я никогда не знал. По-моему, даже она сама его уже не знала.

— У вас есть хоть какое-то представление, где она сейчас?

— Где-нибудь мёртвая и зарытая — под стать тому, как жила.

Лоретта тревожно посмотрела на меня, и Франклин спросил Капитана:

— И как же она жила?

— Алкоголичка была. Обожала гашиш. Лауданум. Айяуаску. Что ни назови. Красивая была женщина. И занималась, если вам угодно знать, двумя ремёслами. — Капитан опустил руку от носа и посмотрел на меня. — Танцевала в хучи-кучи-шоу и торговала собой с каждым, у кого в бумажнике находилось семь долларов.

— Ах ты, мерзкий сукин сын, — сказала Лоретта.

Капитан пожал плечами.

— Вы же хотели разобраться с делом, которое привело нас сюда.

Лоретта подошла ко мне. Я сидела на банкетке у туалетного столика, спиной к зеркалу и гримёрному столику, а она положила руку мне на плечо.

— Тебе не следовало это слышать, милая.

Я встретила её взгляд. Глаза у неё были чудесного зелёного оттенка.

— Всё в порядке, мэм. Есть истины, которые ранят, и истины, которые освобождают. Всё, что он сказал, относится только ко вторым.

Она опустилась передо мной на одно колено и взяла мою руку в перчатке.

— Какая же ты удивительная. Теперь всё изменится, милая.

Я уже собиралась спросить, как именно всё изменится, когда Франклин сказал:

— Если она сама этого захочет, девочка уйдёт отсюда со мной и Лореттой. Что вам нужно, чтобы вы просто ушли?

Капитан долго смотрел на свои окровавленные пальцы.

— Я никогда не отпускаю то, что принадлежит мне. Держусь за своё мёртвой хваткой.

— Она вам не принадлежит. И никогда не принадлежала. Вы можете объясняться с полицией и отстаивать там своё право её удерживать — или сказать мне, сколько хотите за то, чтобы навсегда исчезнуть из её жизни.

— Такие, как вы, думают, будто можно купить всё на свете.

— Мы не покупаем её. Мы платим выкуп её похитителю, чтобы вернуть её туда, где её место.

Капитан поднял взгляд. В глазах у него стояла страшная злоба. Губы блестели от крови, сочившейся из носа. Я читала «Дракулу» Брэма Стокера — захватывающий, хоть и фантастический роман, — и именно в эту минуту он уже не казался мне таким уж фантастическим.

— Нельзя похитить то, чего мать не хотела, что мать сама бы выбросила. Если вы забираете собаку из приюта до того, как её усыпят, это ведь не преступление.

— Значит, всё-таки полиция, — сказал Франклин. — Вы так уверены в себе?

— Я не говорил «полиция». Я просто выкладываю карты на стол, чтобы вы видели: это не обязательно проигрышная рука. В ней есть потенциал.

— Назовите цену.

Скривившись, Капитан сказал:

— Я вам не какой-нибудь простофиля, которого можно развести на пятёрку за изумрудный браслет из бутылочного стекла. Переговоры начинает тот, кому нужно то, что есть у другого.

С минуту Франклин изучал Капитана, будто пытался измерить глубину его алчности, а затем сказал:

— Вы уходите отсюда сегодня же, один, до полуночного представления, и мы вас больше никогда не видим. Именно это я получаю за свои деньги?

— Именно это, — ответил Капитан, — если только вы не хотите, чтобы я для сладости сделки ещё и изумрудный браслет приложил. Только не вздумайте оскорбить меня жалкой подачкой. Кто бы вы ни были и как бы вы ни получили свои деньги, вы хотите держать таблоиды и всю прочую прессу подальше от этой истории не меньше, чем ради девчонки — ради самих себя. А я лично таблоиды люблю. Это мои новости, мои люди. Что до меня, тащите их сюда хоть завтра.

— Тридцать тысяч долларов. — Франклин посмотрел на жену.

Она кивнула без малейшего колебания, будто он сказал: «десять долларов».

Я почти не поверила своим ушам. В те годы чашка кофе стоила всего пять центов. Когда мы были в турне и жили в мотеле, Капитан приносил мне еду. Ещё на прошлой неделе — из ближайшего автомата. Два пятака открывали маленькую стеклянную дверцу, и можно было достать хорошую порцию макарон с сыром. За три пятака — сэндвич с яичным салатом. Ещё три — за кусок ягодного пирога, два — за банановый кремовый.

Капитан покачал головой.

— Мне тридцать восемь. Я бы хотел уйти на покой в пятьдесят. Ангажементы в спикизи уже и так приносят солидные деньги. А кто знает, до каких высот всё взлетит, если мы с девчонкой сможем наладить постоянную сцепку с Бадди Бимером?

— Вы слишком давите, — сказал Франклин. — Разыгрываете карты как зеленый новичок, который только вчера узнал, что такое покер.

— Вот в чём дело, Папаша Уорбакс. Я могу увести маленькую уродку отсюда, быстро пересечь границу штата и дальше снабжать народ столь нужным ему развлечением в эти тяжёлые времена. Вы нас никогда не найдёте. Страна чертовски велика.

— Тридцать пять тысяч, — сказал Франклин. — И это мой предел.

Какие деньги. За такую сумму я могла бы иметь маленький дом, еду и, может быть, восемь или десять лет свободы от сцены.

Всё так же стоя передо мной на одном колене и держа меня за руку, Лоретта ничем не показала, что перспектива расстаться с тридцатью пятью тысячами долларов её тревожит. Более того — она улыбнулась мне.

Я боялась улыбнуться ей в ответ. Не знаю точно почему. Наверное, потому, что улыбка будто могла спугнуть удачу, и тогда Капитан вытащит нож, о котором я знала, и дальше всё погрузится во тьму.

— Вот о чём вам стоит подумать, — предложил Капитан. — Допустим, я увожу её отсюда и быстро переправляю через границу штата. Допустим, вы достаточно безумны, чтобы искать нас, уж такие вы у нас праведники. Наверняка у вас хватит денег нанять сыщиков. Ну и допустим, один из них нас выследит и добудет какой-нибудь судебный приказ. И что мне тогда делать? Пенсии у меня нет. Кормушку у меня отберут. Может, мне и тюрьма светит. Если вы загоните меня в такой угол, с чего бы мне просто назло вам не перерезать ей горло?

— Сорок тысяч, — сказала Лоретта. — Если вы не возьмёте эту сумму, я сама перережу вам горло. В какой-нибудь вечер вы отправитесь в мир снов и уже не проснётесь. А потом вас найдут с вырезанным кадыком, заткнутым вам в рот, — свинья вы этакая, как раз готовая к жаровне для луау.

Ну и как же это прозвучало. Сказано было так, будто перед нами стоял хладнокровный гангстер. Гораздо позже я узнала, что она передразнивала бывшего водевильного певца и танцора Джеймса Кэгни, которому как раз предстояло громко выстрелить в фильме «Враг общества». Я её не испугалась, потому что горло она грозилась перерезать не мне, а вот Капитан смотрел на неё так, как мог бы смотреть на рычащего добермана. После паузы он, похоже, решил, что не хочет, чтобы его сон прервал клинок стилета.

— Вы достаточно сумасшедшие, чтобы заплатить. Но я, чёрт побери, чек не возьму.

— Я съезжу обратно в Лос-Анджелес и привезу наличные, — сказал Франклин.

— В выходные банки не работают, — сказал Капитан.

— С чёрного вторника мы банкам не доверяем. Рано или поздно начнётся паника вкладчиков.

— Я останусь здесь с Алидой, — сказала Лоретта и села рядом со мной на банкетку у туалетного столика.

Посмотрев на наручные часы, Франклин сказал:

— Сейчас четверть девятого. Я вдавлю педаль в пол, но могу не успеть вернуться к полуночному поднятию занавеса.

— Фокусник идёт первым, — напомнила ему Лоретта. — Это даёт тебе ещё минут пятнадцать, не меньше. Если администрация начнёт искать, мы с мистером Фарнамом убедим их, что ей слишком дурно, чтобы выходить на сцену.

— А можно было бы дать ещё одно последнее представление, — предложил Капитан.

Лоретта открыла сумочку, достала маленький пистолет, отложила сумочку в сторону и положила пистолет себе на колени. На капитаново предложение она никак не ответила.