Со временем я узнала, что клуб Клайда Томбо был назван в честь Клайда Уильяма Томбо, астронома, недавно открывшего планету Плутон. Это достижение разожгло воображение детей Фэрчайлдов, и без того пылавшее ярким огнём. Год уже подарил нам хлеб Wonder Bread, яблочное пюре Mott’s, пинбол, стеклоочистители и первые супермаркеты. Но ничто не могло взволновать детей сильнее, чем весть о ещё одной планете — там, за Сатурном, за Нептуном, — о новом мире, на который им никогда не ступить и которому поэтому можно было приписать самую пёструю зоологию существ — и чарующих, и ужасающих. Они и прежде были заняты миссией раскрытия тайн «Брэма», если таковые вообще существовали. Слава открытия Томбо вдохновила их переименовать своё общество, прежде называвшееся Обществом Дж. Эдгара Гувера.

Так вышло, что в последний час пятницы, когда стрелки подбирались к полуночи, я спешила по главному коридору второго этажа вместе с моими приёмными братом и сёстрами. Позднее я узнала все правила, по которым следует вести успешное расследование. Но на тот момент мне успели сообщить только о двух тактических приёмах. Во-первых, когда мы бежим — а бегать нам предстояло часто, если только мы не крались украдкой, — нельзя было скакать, как газели, или нестись, как обезумевшее стадо. Просторные залы особняка были склонны к эху, которое могло выдать нас, хотя про их трудолюбивых маму и папу говорили, что они «спят, как египетские мертвецы под древними пирамидами». Чтобы шуметь как можно меньше, Изадора, Гертруда и Гарри в этих вылазках ходили босиком, но мне нельзя было показываться без прикрытия в виде обуви. Во-вторых, фонарики были совершенно обязательны, чтобы безопасно пробираться по лабиринту проходов и множеству комнат, утопающих в кромешной тьме, но палец следовало всё время держать на выключателе. При первом же звуке — скрипе дверных петель, шаге, кашле, приглушённом чихе, — который выдавал чьё-то присутствие в другом конце дома, наши Eveready должны были гаснуть в ту же секунду.

Либо Рафаэля обучили необходимости соблюдать тишину, либо собачий инстинкт сам подсказал ему это. Его когти не цокали ни по камню, ни по дереву, а подушечки лап не шлёпали по персидским коврам, как было в моём сне. Он скользил рядом так, словно изучил кошачью технику подкрадывания, и, казалось, даже старался сдерживать своё дыхание.

Около восьми вечера, после того как шеф Луиджи и Симингтоны ужинали на кухне, они неизменно уходили в бунгало и не возвращались до утра. Остальные служащие уже разъезжались по своим домам. Хотя в клубе Клайда Томбо нас было четверо и хотя Лоретта с Франклином наверняка проснулись бы, если бы у нас нашёлся повод закричать о помощи, в такой час «Брэм» казался одиноким местом, опасно одиноким, словно заброшенный монастырь или оставленный мавзолей. Когда мы слетели по парадной лестнице, пересекли приёмный холл и пробежали через несколько комнат, рассекая мрак лучами фонариков, я никак не могла отделаться от чувства, что мы не так уж защищены, как полагаем. Меня охватило лёгкое, ползучее ощущение сверхъестественной угрозы, и я отругала себя за эту слабость. Если бы возникла какая-либо опасность — потусторонняя сущность или всего-навсего грабитель, — у доброго Рафаэля были острые зубы и собачья храбрость, чтобы с ней справиться.

Первой нашей целью оказался подвал, который не входил в ту экскурсию, что устроили мне Лоретта и Франклин. Вместо двери у верхней площадки лестницы вход в это подземное хранилище скрывался за японским шкафом без ножек — более четырёх футов в ширину и выше семи футов, — чёрным лакированным красавцем, слегка украшенным дюжиной золотых бабочек. Этот массивный и вместе с тем изящный предмет стоял у торцевой стены коридора. Изадора распахнула дверцы, открыв чёрное нутро с тремя пустыми полками. Она нащупала скрытую защёлку, и полки вместе с задней стенкой шкафа отошли в сторону. Изадора шагнула внутрь и вдруг обрисовалась силуэтом на фоне света, падавшего из потайного пространства за шкафом, куда она и прошла. Гертруда последовала за сестрой, а Гарри жестом велел мне идти следом. За задней стенкой шкафа оказалась широкая площадка и бетонные ступени, уходившие вниз между грубо выложенных каменных стен. Внизу грозная дубовая дверь поддалась ключу, который Изадора извлекла из кармана пижамы. Пока Рафаэль вился между нами, мы прошли через эту дверь в комнату, освещённую люстрой в виде шести маленьких бронзовых человечков, державших лампочки, похожие на язычки свечного пламени. Подвал не тянулся под всем домом, а был примерно двадцать на тридцать футов. Вдоль стен стояли винные стеллажи, на которых хранились сотни бутылок самого желанного французского дара.

— Мама с папой, — заверила меня Гертруда, — не алкоголики и не буйные чокнутые бутлегеры. У них даже ни одного пулемёта нет.

— Может, один и есть, — сказал Гарри.

Отмахнувшись от него, Изадора сказала:

— Они просто иногда любят выпить вина за ужином, особенно когда принимают гостей. Мыслящие люди не должны приносить все проявления изящества в жертву на алтарь Антисалунной лиги.

Пока Рафаэль обнюхивал ряды бутылок, словно знаток бордо и бургундских, Изадора выдвинула мелкий ящик из центрального стола. Она вынула салфетки, несколько штопоров и маленький стеклянный аэратор. Когда ящик опустел, она достала его целиком и перевернула вверх дном на столе. С нижней стороны был приклеен пластиковый карман. Оттуда она вынула конверт формата восемь на десять, расстегнула клапан и высыпала наружу несколько предметов.

— Что это? — спросила я.

— Улики. Мы прячем их здесь, чтобы их нельзя было легко найти и уничтожить.

— Улики чего?

— Улики самых тёмных тайн «Брэма», — сказал Гарри.

Гертруда пояснила:

— Улики злодеятельных дел.

— Злодейских, — поправила её Изадора.

— Это так говорят колкие двенадцатилетки, — ответила Гертруда, — а не все остальные.

Одним пальцем Изадора постучала по маленькой фотокарточке мужчины лет тридцати. У него были вьющиеся волосы, густые брови, обвисшие усы и суровое выражение лица.

— Мы нашли это в коробке с игрой «Игра домовладельца», в которую любим играть. Фотография была приклеена к клетке «Тюрьма». Раньше её там не было, но сначала мы не поняли, что кто-то нарочно подложил её туда, чтобы мы нашли.

— Кто?

— Это остаётся одной из неразгаданных тайн.

— А кто этот человек? — спросила я, указав на снимок.

— Мы не уверены, но подозреваем, что это Франсуа Ле Клерк.

— Кто такой Франсуа Ле Клерк?

Изадора передала мне газетную вырезку в одну колонку, дюйма на четыре длиной.

— Двумя неделями позже это выпало из шляпки Герти, когда она наряжалась в своё воскресное лучшее.

— Это самая красивая шляпка во всей Америке, — сказала Гертруда. — С голубыми ленточками, серебряной бахромой по тулье и маленькой жёлтой птичкой.

В вырезке сообщалось, что тридцатишестилетний Франсуа Морис Ле Клерк из Санта-Моники приговорён к пятнадцати годам тюремного заключения после недавнего осуждения за убийство при смягчающих обстоятельствах в связи со смертью Мартина С. Леверета. Прежде чем его вывели из зала суда, он успел обрушить на судью целую серию слов, ни одно из которых нельзя было напечатать в уважающей себя газете. Внизу стояла дата: 14 августа 1929 года.

Гарри, готовившийся к роли Шерлока, сказал:

— Цитирую: «Убийство при смягчающих обстоятельствах — противоправное лишение человека жизни без злого умысла, явного или подразумеваемого, без заранее обдуманного намерения, во внезапном порыве страсти либо при совершении противоправного или правомерного действия без должной осторожности и осмотрительности». Конец цитаты. Если есть злой умысел, значит, это уже настоящее убийство, так что этот Ле Клерк, может, и не испытывал злого умысла, но уж что-то он точно испытывал.

— Кто подложил это в твою шляпку? — спросила я Гертруду.

— Мы не знаем, но выясним, даже если это будет последнее, что мы сделаем.

Рафаэль подошёл к столу и проворчал, словно соглашаясь.

— Ровно через месяц после шляпки, — продолжала Изадора, — четырнадцатого октября этого года Гарри нашёл это в качестве закладки в книге, которую читал.

Она подняла маленькую фотографию плосколицего мужчины с нерешительной улыбкой и близоруким взглядом человека, который очень старается пройти проверку зрения — и не проходит.

— Мы подозреваем, что это может быть Мартин С. Леверет, жертва Франсуа Ле Клерка, хотя подтвердить наше подозрение нам пока не удалось.

— В какой книге это было? — спросила я Гарри.

— В «Покерных стратегиях мудреца» Альберта Роя Блаффера, также известного как Альбукерке Ал, изданных в 1872 году и до сих пор переиздающихся. Я стану профессиональным игроком в покер — буду гоняться за игрой от Сан-Антонио до Санта-Фе и Паскагулы, — а может, стану подчистую обирать простаков и шулеров на колёсных пароходах, ходящих вверх и вниз по Миссисипи.

— Или зубным врачом, — сказала Гертруда.

— Не говори глупостей, Герти. Я никогда не стану зубным врачом. Кто в здравом уме захочет быть зубным врачом?

— Ну, до Альбукерке Ала ты сходил с ума по доктору Шелдону Сарсапарилле и его книге «История зубов».

— Его звали не Сарсапарилла. Его звали Соломонсон.

— Как бы его ни звали, ты таскал эту книгу повсюду. Ты спал с ней под подушкой.

Гарри, покраснев и покосившись на меня, сказал:

— У меня вдруг разом выпали несколько зубов. Я ничего не знал ни про молочные, ни про постоянные зубы. Признаю, я слегка испугался. Не то чтобы по-настоящему испугался, но вроде того. Я не хотел, чтобы кто-нибудь узнал. Я думал, меня, наверное, отправят в больницу и уже никогда не выпустят. Так что держал рот закрытым.

— Мы называли это Временем великого благословения, — сказала Изадора.

Не обращая на неё внимания, Гарри продолжал:

— Но как только я всё понял про зубы, мне сразу полегчало. Доктор Шелдон Соломонсон спас мой рассудок. Но зубным врачом я не хотел быть никогда и ни за что.

Подцепив четвёртую вещь со стола в винном погребе, Изадора сказала:

— Так вот, именно это и подтолкнуло нас прошлым июлем к по-настоящему серьёзному расследованию. До этого мы были просто дурацким Обществом Дж. Эдгара Гувера: носились по дому заполночь, если наутро не было школы, валяли дурака, а никакой настоящей тайны не было — только истории, которые мы сами и выдумывали.

— Я никогда не валяла дурака, — возразила Гертруда. — И вообще, тогда тоже была настоящая тайна — тайна всего мёртвого.

— Наверное, это всё-таки не было тайной, — сказала Изадора, — хотя мы и делали вид, будто это тайна. Возможно, это просто была Природа, которая делает то, что ей положено, — даёт вещам умирать.

Когда она развернула лист, который взяла со стола, оказалось, что он примерно два на три фута.

— Это был рекламный лист к фильму «Даркмур-лейн». Наша мама его написала, а они с папой вместе продюсировали картину в 1928 году. Вышла она в начале двадцать девятого, критика была хорошей, в прокате фильм тоже преуспел.

На одной стороне были название и слоган: Это дорога к счастью или тупик? Ниже шли имена режиссёра и продюсеров. Под ними — романтизированные портреты четырёх исполнителей главных ролей.

— В прошлом году, — сказала Изадора, — Эмиль Яннингс получил Лучшего актёра — это новая награда, которую только что придумали, — за «Путь всякой плоти» и «Последний приказ». Второй фильм мне понравился больше первого, а Уильям Пауэлл там был ничуть не хуже. Клара Боу — та самая «светская львица», по которой все так сходят с ума. Она бывает очень смешной, но я предвижу у неё беду, а может, и трагедию. Мэри Пикфорд, человек чудесный, вправе считать себя звездой надолго. А Эдмунд Лоу, как всегда, просто крепкий Эдмунд Лоу.

К тому времени я ещё не видела ни одной картины с кем-либо из этих актёров — да вообще ни одного фильма, — но всё равно кивала.

— Другая сторона важнее, — сказал Гарри. — Хватит уже сыпать именами, покажи Алиде другую сторону.

— А что ещё мне делать, Гарольд Перси Фэрчайлд? Поджечь его, что ли?

Гертруда хихикнула и сообщила мне, что Гарри ненавидит своё второе имя.

— Он иногда грозится сменить его на Геркулеса или Рекса.

— Это не угроза, — поправил Гарри. — Это обещание.

На обороте рекламного листа была карта дороги, по которой вымышленная Даркмур-лейн петляла среди пустынных холмов от городка под названием Нонавилл к старой разваливающейся мельнице у моря, а по пути были отмечены важные для сюжета места.

— Вот это, — сказала Изадора, указывая на аккуратную красную надпись рядом с мельницей, — к карте не относилось изначально. Кто-то дописал это именно на этом экземпляре.

Печатными буквами там значилось: Мартин С. Леверет. Мёртв.

— Где вы это нашли? — спросила я.

— Это тоже было в пятницу вечером, — сказал Гарри. — У мамы с папой с утра в субботу был ранний вызов, и мы собирались на охоту за призраками. На самом деле в «Брэме» никаких призраков нет. Это была просто глупая игра.

— Ничего не глупая, — возразила Гертруда. — Это было весело. И вообще, ты не знаешь наверняка, что в «Брэме» нет призраков. Их тут может быть сколько угодно, и все только и ждут, чтобы до смерти нас перепугать.

— Когда я схватила свой Eveready для охоты, — сказала Изадора, — он показался мне слишком лёгким. Кто-то вынул из него батарейки, но я не могла представить, кто и зачем. Когда я отвернула крышку, чтобы вставить новые, то нашла внутри этот рекламный лист — сложенный и туго свёрнутый. Это была первая оставленная нам улика. Прежде мы никогда не слышали о Мартине Леверете. А с тех пор новые подсказки всё продолжают появляться.

— Мы сразу поняли, что это начало вызова, — сказал Гарри. — Самое трудное — ждать, когда всплывёт следующий кусок головоломки. Нас, по-моему, учат добродетели терпения.

Изадора согласно кивнула.

— Поэтому мы и сменили Общество Дж. Эдгара Гувера на клуб Клайда Томбо. Чтобы раскрывать преступления, нужно быть умным. Но чтобы открыть новую планету, нужно быть умным и ужасно терпеливым.

С того самого момента, как мне показали фотографию Ле Клерка — если это действительно был Ле Клерк, — я чувствовала беспокойство, и оно только росло.

— Вашим родителям это не может быть по душе.

— Они ничего не знают. Мы им не говорили.

— Почему, скажите на милость?

— Мы думаем, это, наверное, могут быть они. Они всё время говорят нам, как важно упражнять воображение. В конце концов, это их ремесло. Они воображенеры.

— Не думаю, что это они, — сказала я. — Во всём этом есть что-то слишком тёмное, чтобы это могли быть они.

— Если это не они, — сказал Гарри, — значит, кто-то из прислуги просто забавляется с нами. Мы не хотим, чтобы кто-нибудь из прислуги попал в беду. Мама с папой могут сделать что-нибудь сгоряча.

— Ваши родители — последние люди, от которых можно ждать необдуманного поступка.

И тут я вспомнила, как они заплатили Капитану сорок тысяч долларов и взяли в дом такую биологическую диковину, как я.

— Ну, может быть, не последние, кто способен на необдуманный поступок, — поправилась я, — но они были бы справедливы с тем, кто всё это делает. Справедливее их никого не найти.

— Они очень нас опекают, — сказала Изадора. — Учат нас дома, всё время стараются заслонить нас от изнанки кинобизнеса. Но мы всё равно кое-что слышим. Или подслушиваем.

Гарри покачал головой, словно припоминая какие-то поразительные сплетни, до которых они добрались.

— Если хочешь знать, мы сами подстраиваем ситуации, чтобы не мочь не подслушать. Мы этим не гордимся, но, по-моему, и прекращать не собираемся.

— Только не смей им рассказывать, Алида, — сказала Гертруда. — Не смей рассказывать, как мы вынюхиваем, и про Мартина Леверета, и вообще всё это. Если расскажешь — предупреждаю, тебе это даром не пройдёт.

— Герти! — одёрнула её Изадора. — Не надо так огрызаться. То же самое можно было сказать по-другому, по-фэрчайлдовски.

Гертруда глубоко вдохнула и с преувеличенной силой выдохнула.

— Вот. Я выдула из себя злого демона. Он ещё может вернуться, но пока я держу себя в руках. Пожалуйста, Алида, пусть наши тайны останутся с нами. Мы иногда шалим, но мы вовсе не закоренелые злодеи.

— Я никогда вас не выдам, — заверила я их. — И вообще не мне им говорить. Это уже ваше дело. Но всё-таки я думаю, что эта странная история с Ле Клерком и Мартином Леверетом куда тревожнее, чем вам кажется. По-моему, вам стоит хотя бы об этом подумать и, возможно, всё же рассказать им.

— Мы примем это к рассмотрению, — сказала Изадора.

Гарри торжественно кивнул.

— Мы создадим руководящий комитет по разработке, который изучит кинематографический потенциал этой идеи.

— Ты тоже можешь войти в комитет и получить право голоса, — предложила Гертруда. — Вообще давайте проголосуем прямо сейчас.

Возвращая все четыре улики обратно в конверт, Изадора сказала:

— Кто за то, чтобы держать маму и папу в неведении относительно всего этого, поднимите руку.

Все трое подняли по руке.

— Кто за то, чтобы испортить всё веселье и уничтожить дух приключений клуба Клайда Томбо, поднимите руку.

Я руки не подняла.

— Ладно, ладно. Куда уж мне сомневаться в решениях столь престижного комитета по разработке. Но когда на нас обрушится беда, не говорите, что я вас не предупреждала.

Рафаэль привлёк наше внимание долгим громким зевком. Он сидел в дверях винной комнаты с таким скучающим и нетерпеливым видом, какой бывает у кошек.

— Ну хорошо, — сказала Гертруда. — Пора вести Алиду по тайной лестнице на крышу.

Гарри сделал вид, что ужаснулся.

— Ты что, собираешься сбросить её с крыши?

— Если я кого-нибудь когда-нибудь и сброшу, так это тебя. Только толку не будет: ты просто подпрыгнешь, как большая резиновая кукла.

И вот Изадора вставила ящик обратно в стол и сложила в него штопоры и прочие предметы, которые раньше вынула. Мы покинули винную комнату, погасив фальшивые свечи, поднятые над головой шестью маленькими бронзовыми человечками. Мы взобрались обратно в японский шкаф и вернулись в коридор. Полночь была уже близко, и мы летели по тёмному дому вслед за лучами своих фонариков — тихо, как привидения, которых, возможно, в этих стенах и не было.

Никогда в жизни я не была так счастлива, как в то мгновение. Может быть, в «Брэме» и скрывался кто-то с дурными намерениями, и, может быть, «вызов», который приняли дети, был чем-то более зловещим, чем просто игра. И всё же возможность вдоволь предаться девичьему веселью, сжать целое детство в несколько месяцев или год, прежде чем брать на себя серьёзные обязанности взрослой жизни, казалась не слишком большой просьбой. На крышу!