В романе, полном глубокой тайны и странностей, разговоры, в которых хорошие ребята обмениваются сведениями с плохими, почти всегда приходятся на самый конец истории. Их нужно писать так, чтобы они не останавливали повествование, сами по себе представляли интерес и не сводились к тупой выгрузке откровений на читателя. Часто этого добиваются, открывая в персонажах новые, удивительные и в то же время логичные стороны натуры (как в случае с похотливостью Бритты), поддерживая атмосферу надвигающегося насилия, ведя диалог так, чтобы он тревожил или забавлял, а также пользуясь иными приёмами, которые здесь раскрыты не будут, потому что никто не платит за то, чтобы их изучать. Однако наступает момент, когда главным становится наше желание узнать, чем же, чёрт возьми, всё закончится. Кто выживет, кто умрёт и какой бардак после себя оставит? Это особенно верно, когда автор с помощью предвосхищений уже предупредил, что по крайней мере один из хороших ребят (Бобби) с очень большой вероятностью погибнет. Следовательно, смена повествовательной тактики становится необходимой. Оставшиеся откровения должны прозвучать, но кратко: меньше задерживаться на атмосфере, подрезать описания действий персонажей и тем самым толкать нас вперёд — к ужасу, насилию и разрушению, которые мы все так любим. Посмотрим, сработает ли это:
Ребекке, сидевшей в гостиной пасторского дома, Бритта и Ларри казались самоуверенными и заносчивыми, словно эта стычка непременно должна была стать вопросом жизни и смерти и словно амиго уже обречены.
— Бета убила Олдуса Бломхоффа? Что такое Бета?
— Ещё один разумный гриб, — сказала Бритта.
— Слава Бете, — сказал пастор Ларри.
— Ей всего девять тысяч лет, — продолжала Бритта, — а не одиннадцать, как Альфе. Весит она около сорока восьми тысяч тонн, а не шестьдесят. Она живёт под той частью Мейпл-Гроува, которую не занимает Альфа, и на землях к северу от города.
Нервно поправив шляпу, Спенсер сказал:
— Два гигантских разумных гриба в одном маленьком городке. Может, тут особенная почва, что-то в воде? У вас есть какие-нибудь теории на этот счёт?
— Согласно нынешней теории, — сказала Бритта, — примерно двенадцать тысяч лет назад сюда упал большой метеорит, пробив себе путь глубоко в землю и занеся споры двух разумных грибов откуда-то из другой части галактики. Один развился быстрее другого.
— Или, — сказал Ларри, — это был один гриб. Одни споры потянулись к свету, другие — ко тьме, если выражаться образно.
— Значит, Альфа добрая, а Бета злая, — сказала Ребекка.
Взгляд пастора Ларри был ядовит.
— Ты ещё пожалеешь, что это сказала.
На лице Бритты было лишь самодовольство.
— Альфа любит человечество. Бета его ненавидит. С нашей точки зрения зло — это Альфа. Бета хочет истребить девяносто процентов рода человеческого, чтобы спасти Землю. Она любит планету. И мы с Ларри тоже. Геноцид — благородное дело, если совершается во имя правильной цели.
— Из-за фанатизма таких людей, как вы, — сказал Ларри, — Бета и не желает сотрудничать с институтом так, как это делает Альфа.
Бобби посмотрел на Ребекку так, словно говорил: Сейчас они захлопнут ловушку. Они бы не выкладывали всё это, если бы думали, что у нас есть хоть малейший шанс уйти отсюда живыми. Будь настороже!
Столько всего передать одним взглядом было нелегко, но амиго были настолько близки, что она всё поняла и один раз кивнула.
— Бета осмелилась попытаться заразить руководителей института и уничтожить проект Альфа, — сказал Ларри. — Почти получилось. Это кое-чему научило моего ненавистного сводного брата. К несчастью, Альфа уже придумала лекарство. Джим Джеймс и Буч Фоссбоккер завтра поправятся и выйдут из больницы, мерзавцы.
— Шестьдесят тысяч тонн, сорок восемь тысяч тонн, — сказал Спенсер. — Чем же они питаются?
— Armillaria в Орегоне питается деревьями, — сказала Бритта. — Она уничтожает леса. Здесь такого не происходит. Возможно, Альфа и Бета получают питательные вещества из почвы. А сами они не говорят, чем питаются.
— Почему?
— Мы думаем, им, возможно, неловко.
— Разумным грибам неловко?
— Разумным грибам неловко. Может быть, часть их рациона — это черви, термиты, другие насекомые, гниющие корни, тела на кладбище и кротовое дерьмо. Если бы это входило в то, что ешь ты, тебе хотелось бы об этом говорить?
— Нет, — признал Спенсер.
— Кто стёр из нашей памяти всё то странное, что случилось, когда нам было четырнадцать? — спросил Бобби.
— Альфа, — сказал пастор Ларри. — Вы увидели то, чего вам никогда не следовало видеть, в том числе Хорнфлая в моей библиотеке. Бета не позволила бы вам жить дальше. Альфа пошла на все эти хлопоты, чтобы спасти вас, — трата времени и сил, которых вы определённо не стоили.
— Как я и пытаюсь вам втолковать, — сказала Бритта, — Альфа — сентиментальная святоша. Но, как обычно, до вас всё доходит туго.
— И, думаю, Альфа вернула нам память. Но зачем?
— Подозреваю, — сказала Бритта, — ей хотелось, чтобы вы вернулись в Мейпл-Гроув и забрали Эрнеста. Это вполне в духе такого назойливого доброхота — решить, будто я плохая мать. Что является гнусной клеветой.
— В ту ночь мы лежали на каталках в институте, — сказала Ребекка. — Эти… щупальца.
— Альфа может слегка сжиживать свою ткань, создавая отростки, которыми манипулирует предметами и изучает их.
Пастору Ларри удалось подняться с кресла и расправить плечи, чтобы с идейным пылом похвастаться Бетой.
— Наша Бета — блестящий скульптор аватаров. Хорнфлай — воплощение, созданное из грибной ткани. Когда придёт день, когда Бета сможет создавать совершенно правдоподобные творения, она сформирует армию, которая будет ходить среди вас неузнанной — до того самого мгновения, когда внезапно нападёт и заживо сожрёт миллиарды людей. Вот это будет день.
Он вздрогнул от восторга, словно этот день, если он настанет, станет для него оргазмическим переживанием.
— Я не скажу вам, когда этот день придёт. Просто знайте: скоро, очень скоро. Большинство людей исчезнет, а планета будет спасена.
Как писатель, глубоко понимающий человеческую психологию, — чем могут похвастать одни писатели, но не другие, — Бобби-Шэм поддел преподобного с хитрым умыслом:
— Да? Ей девять тысяч лет, а она до сих пор не научилась делать по-настоящему убедительные копии людей? Что же это — разумный гриб с низким IQ?
Пастор Ларри взбесился.
— Грибы почти бессмертны. Их чувство времени не такое, как у вас. Тысяча лет для них — всего лишь месяц. Бета умнее десяти тысяч таких, как ты, но она будет действовать по своему собственному расписанию. Ей не нужно указывать, как и когда действовать. Ты и твои друзья столь же дерзки, сколь и глупы.
— Да неужели? А спорим, Альфа умеет делать копии без шевелящихся волос, оранжевых глаз и зелёных зубов. Спорим, она умеет делать копии, у которых голова не такая странная, как эта дурацкая башка Хорнфлая.
Пастора Ларри трясло от ярости. Он, вероятно, и кулаками бы замахал, если бы знал как.
— Альфа старше на две тысячи лет. Дай Бете месяц, и она будет всё делать лучше, чем Альфа.
— Ха! Месяц. То есть тысячу лет. Как я и думал: Альфа уже сейчас может делать идеальные копии.
Бритта толкнула пастора Ларри обратно в кресло и встала лицом к лицу с Бобби.
— У вас есть хоть малейшее представление о том, что сейчас с вами произойдёт, мистер Шэм? Можем ли мы согласиться, что нет, ни малейшего? Или вы придерживаетесь той точки зрения, что вы вовсе не дурак? Что скажете? Вы настолько уверены в себе, что готовы отстаивать позицию, будто вы не дурак? Было бы любопытно послушать, как вы защищаете её в споре. Весьма поучительно.
— Прежде чем случится то, что сейчас случится, — сказала Ребекка, — у меня есть ещё несколько вопросов.
— «Прежде чем случится то, что сейчас случится». Интересно, мисс Крейн, когда вы снимаетесь в сцене, написанной даже на столь инфантильном английском, сколько дублей требуется, чтобы вы смогли внятно произнести нужные слова? Как часто вашего отчаявшегося режиссёра и коллег-актёров приходится отговаривать от самоубийства прямо на площадке?
Не обращая внимания на оскорбление, Ребекка сказала:
— Что вообще за история со всеми этими людьми в коме?
— Я отвечу на ваш вопрос, мисс Крейн, в том же сострадательном духе — и по той же причине, по какой тюремный надзиратель приносит вам еду незадолго до того, как отвести вас в комнату, где нет ничего, кроме одного металлического стула и длинного электрического провода. Гриб, известный как Альфа, необъяснимым образом настолько любит человечество, что хочет знать о нашем нелепом и утомительном виде всё, что только можно узнать. Поскольку опыт и восприятие событий у каждого свои, Альфа рассматривает каждого из нас как захватывающий роман и испытывает потребность «прочитать» как можно больше людей. Когда она вводит человека в состояние приостановленной жизнедеятельности, она может перелистывать миллионы наших воспоминаний с той же лёгкостью, с какой мы перелистываем страницы книги. За один-четыре дня даже самую сложную и насыщенную жизнь можно подробно прочитать, после чего объект выводится из этого состояния. Почему Альфа желает читать жалкие жизни таких людей, как вы, — жизни столь же мелкие, шаблонные и дурно написанные, как средний роман-новеллизация, — этого я объяснить не могу. Особенно когда такая изящная жизнь, жизнь, богатая волнующей драмой и свершениями, жизнь страсти и острой наблюдательности, как моя, остаётся на полке.
— Проклятая, проклятая тварь, — выругался пастор Ларри из глубин кресла, в которое его затолкали.
С проявлением той упрямой аналитической любознательности, с какой актриса стремится понять персонажа, — в данном случае гриба, — Ребекка сказала:
— Но как? Как Альфа вводит людей в состояние приостановленной жизнедеятельности? Как читает воспоминания, словно страницы книги?
Бритта Хернишен устало вздохнула и закрыла уши ладонями, словно у неё уже не было терпения говорить с животными из зоопарка в надежде, что они поймут её ответ на их щебетание и уханье. Затем, ещё раз вздохнув — на сей раз долгим вздохом измученного терпения, — она опустила руки и сказала:
— Мисс Крейн, я уверена, что вы увидели в витрине хорошенькие туфельки и теперь не можете перестать о них думать, увидели на улице какого-нибудь накачанного красавчика, который пощекотал ваше легко возбудимое либидо, но я была бы весьма признательна, если бы вы отложили все подобные отвлечения в сторону и изо всех сил постарались подумать о том, что я вам говорю. Это возможно? Вы искренне верите, что сумеете призвать на помощь сосредоточенность и обладаете хотя бы зачатками способности понять подобные вещи?
— Я постараюсь, — сказала Ребекка.
— Драгоценное дитя, это всё, о чём я прошу, — чтобы вы постарались. Я сознаю, что одно это усилие вас уже измотает. Если окажется, что вы не в состоянии постичь смысл сказанного мною, я не буду ни сердиться, ни даже проявлять нетерпение. Я просто пожелаю вам всего наилучшего и продолжу жить своей жизнью.
— Хорошо.
— Прекрасно. Итак. Я не знаю, как Альфа вводит людей в состояние приостановленной жизнедеятельности и как читает их воспоминания. Ответа на эти вопросы не знает никто. Никто. Это мир тайн. В мире есть множество вещей, которых никто не понимает. Вы должны признать существование неизвестного — и даже непознаваемого — и просто продолжать растрачивать жизнь на глупые занятия. Как я уже сказала вам, мозг Альфы весит две с половиной тонны. Следовательно, он в сорок тысяч раз больше вашего мозга. За тысячи лет мозг такого размера развил способности, которые мы даже вообразить не можем. А теперь, после того как я с ангельским терпением вынесла расспросы, подобные бесконечному докучанию трёхлетнего ребёнка, у меня есть только один вопрос. Что вы сделали с моим сыном?
Спенсер сказал Ребекке:
— Она только что намекнула, что твой мозг весит всего две унции.
— Я поражена и изумлена — первое есть состояние ума, второе сердца, — что у кого-то из вас вообще хватило математических навыков проделать только что продемонстрированный расчёт. Так что вы сделали с моим сыном?
Даже будь у неё время обидеться, Ребекка бы этого не сделала. Какой в этом смысл? Да и вообще, время истекло. С задней стороны дома послышались тяжёлые шаги, подкованные сапоги загрохотали по полу. Не было никаких сомнений, кто именно появился — то ли через заднюю дверь, то ли выполз из сливного отверстия кухонной раковины.
Бобби взглянул на Ребекку так, словно говорил: Если я умру здесь в ближайшие несколько минут или даже через час, а может, через два, когда бы это ни случилось, я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя как друга, всегда любил и всегда буду любить, но в последнее время я понял, что люблю тебя ещё и самой глубокой романтической любовью, какой мужчина может любить женщину, и я умру за тебя, если до этого дойдёт.
Смысла в этом взгляде было куда больше, чем в предыдущем, которым он хотел быстро ей что-то сообщить, но амиго были настолько на одной волне, что Ребекка поняла всё, что Бобби стремился передать, — не только в общих чертах, но во всех подробностях и оттенках. Поскольку чувство было взаимным, у неё едва не навернулись слёзы. Однако когда на тебя идёт чудовище, последнее, что следует делать, — это расплакаться: тварь может испытать удовлетворение, ошибочно решив, будто ты проливаешь слёзы ужаса. Кивком, лёгкой улыбкой и подмигиванием Ребекка дала Бобби понять, что чувствует к нему то же самое, что и он к ней.
Хорнфлай возник в поле зрения с тем же драматизмом, с каким морское чудовище вдруг поднимается из волн, нависая над кораблём. Он казался больше, сильнее, уродливее и ещё свирепее, чем тогда, когда держал в павильоне парка Свободы отрубленную голову. Казалось, он целиком заполнил проём между холлом и гостиной. Явно не пожалел времени, чтобы продумать и отрепетировать своё появление.
— Слава Бете, — провозгласил пастор Ларри, вырываясь из кресла. — Слава Хорнфлаю.
— Разве он не красавец? — сказала Бритта. — Разве не самый красивый юноша, какого вы только видели?
— Славься, Бета! — вскричал преподобный. — Славься, Хорнфлай!
Амиго пробрала дрожь от макушки до пят и с лица до спины.
Если бы Хорнфлай не стоял сейчас здесь, а лежал в огромной чёрной колыбели, отделанной понизу чёрной тафтой, с чёрным балдахином и оборками из чёрной органзы, этот миг напоминал бы финал последней главы «Ребёнка Розмари», только в абсурдном варианте.
— Славься, Бета! Славься, Хорнфлай!
По крайней мере, по эту сторону издательского процесса кажется, что решение свести к минимуму количество слов, отданных обстановке, атмосфере и мыслям персонажей, сработало удачно: удалось ответить на многие оставшиеся вопросы, не потеряв темпа, как это непременно случилось бы, если бы костяк главы оброс плотью ещё четырёх тысяч слов. Остаётся надеяться, что это сработало и с вашей стороны издательского процесса.
— Славься, Бета! Славься, Хорнфлай!