Амиго было о чём подумать, и, вопреки словам Бритты, они были достаточно умны, чтобы понять следующее: (1) профессорша была настолько же безумна, насколько высокомерна; (2) пастор Ларри был свиньёй; (3) на сторону Беты они не встанут никогда, потому что с Бетой связалась мать Эрни и потому что с ней же был связан Хорнфлай; (4) чем бы ещё ни была Бета, она была злом; (5) чтобы узнать, что такое Альфа и Бета, им придётся вытерпеть одну из этих утомительных сцен с говорящей головой; (6) говорящей головой будет Бритта; (7) вляпались они по уши.
Поэтому, когда похотливая профессорша-убийца велела им сесть и слушать внимательно, все трое уселись бок о бок на мохеровом диване — в знак солидарности.
Сознавая, что аудитория у неё пленённая, и явно упиваясь тем, как она держит её внимание, Бритта величаво плавала по комнате, делая свои разоблачения, так что амиго приходилось вертеть головами и тянуть шею, чтобы не выпускать её из виду.
Пастор Ларри тоже не сводил с неё глаз, улыбаясь своей мерзкой улыбкой. И поскольку он, скорее всего, думал о «прелестях» своей возлюбленной, ни один из амиго не мог смотреть на него без того, чтобы его не накрыли тошнота, изжога и желание умереть.
— Большинство людей ничего не знает ни о чём, что стоило бы знать, — сказала профессорша. — Эти невежественные зануды больше похожи на коров, лениво жующих жвачку, чем на людей, и я бы проголосовала за то, чтобы их отправили на пастбище, причём я не имею в виду ни собственно «пастбище», ни просто «отправили». А из тех, кто всё-таки что-то знает, по меньшей мере половина владеет сведениями неверными, и это всего лишь другой сорт дураков по сравнению с невежественными занудами.
— И это одна из веских причин истребить девяносто процентов человечества, — сказал пастор Ларри.
Бритта продолжала:
— Невежественные учёные из самых разных областей полагают, будто установили, где находится крупнейший организм на Земле и что он собой представляет. Они утверждают, что это гриб под названием Armillaria ostoyae в национальном лесу Малур в Орегоне. Осенью он выбрасывает янтарные опята, но это всё, что выдаёт его присутствие над землёй. Он занимает более двух тысяч четырёхсот акров, может весить тридцать пять тысяч тонн и, по мнению некоторых, его возраст насчитывает до восьми тысяч лет. По сравнению с нашим грибом в Мейпл-Гроуве орегонская Armillaria — просто мелюзговая.
— Мелюзговая? — спросил Бобби.
Профессорша пригвоздила его взглядом Медузы.
— Это значит «крошечная». Слово разговорное, да, и старомодное, но остаётся вполне законным определением.
— А мне нравится. Я употреблю его в одном из своих романов.
— В одном из тех натужных сочинений, которые ты упорно называешь романами. А теперь, мистер Шэм...
— Шэмрок.
— ...я буду тебе признательна, если ты больше не будешь меня перебивать.
— Спасибо, — сказал он.
Глаза Бритты сузились в щёлки.
— За что это ты меня благодаришь?
— Вы поблагодарили меня, а я уж никак не думал, что когда-нибудь такое услышу от вас, вот и благодарю вас за то, что вы поблагодарили меня.
— Я тебя не благодарила. И никогда не стала бы, — ядовито сказала она.
— Я совершенно отчётливо это слышал.
— Я ясно дала понять, что, если ты сумеешь заткнуться, то, возможно, когда-нибудь в будущем я снизойду до благодарности. Но ты болтливый идиот, так что мне никогда не придётся благодарить тебя ни за молчание, ни за что-либо ещё.
Бобби пожал плечами. Профессорша была просто не способна поверить, что кто-то может над ней издеваться. Пытаться было весело, но бесплодно.
— А теперь слушайте меня внимательно, — сказала она, — пока я объясняю, во что именно вы влезли и что с вами будет. Наш гриб относится к виду, который нигде, кроме как здесь, не встречается. Он до сих пор не получил надлежащего названия — его просто зовут Альфой, — и о его существовании не сообщали никому из учёных, кроме тех, что работают в Институте Кеппелуайта. Им платят так щедро, что они умеют хранить тайны, — хотя, впрочем, институт в том или ином смысле держит их за мошонку и заставит рыдать, как младенцев, если они хотя бы подумают о том, чтобы выдать проект. А о чём они думают, там известно всегда.
Радостный, бунтарский дух, который оживлял амиго в четырнадцать лет, теперь вернулся, точно приливная волна. Спенсер поднял руку.
Бритта впилась в него взглядом, без слов требуя молчания. Но, когда он энергично замахал рукой, она всё же уступила.
— Да-да. Что там у тебя?
— В проекте нет учёных-женщин?
— Разумеется, есть. Возможно, четверть из них — женщины.
— У женщин нет мошонки, — сказал Спенсер, — так за какую часть женской анатомии институт держит их?
— Это нелепый вопрос.
— А, значит, ответа у вас нет.
— Мистер Трулав...
— Через «дав». Трудав.
Подойдя к дивану, Бритта сказала:
— У меня для тебя есть другое имя, и оно не такое глупое и приторное, как настоящее. А теперь, если ты не замолчишь, я позову Уэйна Луиса Хорнфлая, и он сожрёт тебя живьём, начав с рук.
Эта угроза встревожила амиго. Они отпрянули на диване.
Их тревога развеселила пастора Ларри. Из него вырвалось нечто, что, вероятно, должно было означать смех, — звук был такой, словно душили курицу.
— Мы истребим всех художников, а не только девяносто процентов. Живописцев, писателей, актёров, людей, которые складывают оригами. Всех до единого. Мы спасём планету, резко сократив чуму человечества и полностью уничтожив болезнь искусства.
Бритта снова зашагала по гостиной, и вокруг неё взвивался шёлковый халат.
— Гриб, который мы называем Альфой, — крупнейший организм в мире. Он простирается под четырьмя тысячами двухстами акрами, почти вдвое больше, чем та мелюзговая Armillaria в Орегоне. Весит он порядка шестидесяти тысяч тонн.
— Ожиревший, — сказал Бобби.
— И ему одиннадцать тысяч лет. Эта масса лежит под значительной частью Мейпл-Гроува и окружающих земель. Её обнаружили тридцать семь лет назад исследователи из компании «Водоросли и грибы Кеппелуайта», которая позднее слилась с «Жизненно важными веществами Кеппелуайта».
— Подразделение «Мочи и фекалий Кеппелуайта», — сказала Ребекка.
Бритта не удостоила их реплики даже тем, чтобы признать, что слышала.
— Сразу стало ясно, что в выделениях Альфы скрыт огромный потенциал для нового поколения мощных антибиотиков и других лекарств. А вскоре было открыто нечто ещё более захватывающее.
— Способ заставить вас заткнуться? — спросил Бобби.
— У любого другого вида грибов каждая клетка тождественна любой другой клетке. Организм растёт за счёт своего рода клонирования. Но в Альфе внутри большей массы существует множество глубоко интегрированных меньших структур, и в каждой такой подструктуре генотип уникален, генов гораздо больше, а белки куда сложнее, чем у любого другого известного гриба. И всё же, поразительным образом, все эти отдельные элементы, составляющие Альфу, действуют как единый организм.
В этот момент Бритта стояла за креслом пастора Ларри. Она перегнулась через спинку и потянула его за плечи.
— Не сутулься.
Ларри выпрямился, но недостаточно, чтобы её удовлетворить. Тогда она взяла его за уши.
— Выше, выше. Держи спину.
Выражение лица преподобного подсказывало, что это таскание за уши его нисколько не смущает и не раздражает. Напротив, он, похоже, находил в этом удовольствие — как будто всё это было связано с какими-то более возбуждающими практиками, которым они предавались наедине.
Подобно подструктурам гриба Альфа, амиго отреагировали в полном единодушии: закрыли рты, старались не смотреть друг на друга и решили никогда не говорить — и даже не думать — о том, какое отношение уши могут иметь к похотливой связи этой парочки.
Теперь Ларри улыбался, как вырожденец на школьном дворе, и сидел в кресле с такой прямой спиной, как любой узник на электрическом стуле, предвкушающий острые ощущения от тока, а его демоническая любовница снова заскользила по гостиной, распространяясь о многочисленных чудесах Альфы.
— Некоторые учёные в команде Кеппелуайта считают, что Альфу вообще не следует называть грибом, что ради правильной классификации придётся учреждать целый новый род. Однако для этого придётся обнародовать сам факт её существования. Учитывая поразительную истину об Альфе, — которую я вам ещё не раскрыла, — информатору, скорее всего, просто не поверят. В любом случае о его намерениях станет известно ещё до того, как он успеет что-либо предпринять, и тогда жить ему останется одиннадцать минут. Связь между Альфой и семейством Кеппелуайтов — самый ценный союз в истории мира, и ради его защиты они пойдут на всё.
— Союз? — спросил Бобби.
Ребекка сказала:
— Что-то это совсем не похоже на семейную историю бескорыстных Кеппелуайтов, которую каждому ребёнку в Мейпл-Гроуве вбивают в голову с первого класса и до выпускного.
Интеллектуальное презрение, выразившееся в ухмылке Бритты, было таким, что Эйнштейн, увидев её, усомнился бы в собственной теории относительности и, возможно, повесился бы от стыда.
— Мисс Крейн, не нужно разыгрывать передо мной наивность. Ты не самая яркая лампочка, но после пятнадцати лет в кино и на телевидении ты всё же не настолько тупа, чтобы у тебя сохранились хоть какие-то иллюзии. Как ты думаешь, кто управляет этой страной? Их прославленная благотворительность осуществляется через Фонд Кеппелуайта. В его совет директоров входят девятьсот шестьдесят пять мужчин и женщин, все — родственники политиков или крупных медиаперсон, и каждому платят шестизначную зарплату за то, чтобы он являлся на одно заседание в год. «Финансы Кеппелуайта» держат ипотеку на дома семисот ключевых бюрократов и под столом возвращают им по половине каждого ежемесячного платежа. Кеппелуайт то, Кеппелуайт сё — они вездесущи, как McDonald’s. И, кстати, они полностью прибрали к рукам рынок солёных огурцов и пытаются стать единственным в мире поставщиком кетчупа.
Спенсер поражённо покачал головой.
— Я и понятия не имел, насколько далеко простирается их власть.
— Мистер Трулав, от художника с твоим дарованием я и не жду, что он будет знать что-нибудь существенное о чём бы то ни было.
— И всё это выросло из патента на дверную петлю 1891 года, — изумился Бобби. — А патент что, действует вечно?
— Этот — действует, — сказала Бритта. — В 1920 году сенатор Гюнтер Олендорф и конгрессмен Готфрид Химмельфуртер — которых их избиратели ласково называли «Ганни» и «Фрэнк» — протащили через законодательное собрание закон, сделавший этот патент вечным и распространивший его ещё и на рояльную петлю и щётку-смётку.
— Допустим, всё это как-то даёт Альфе нужный контекст, — признала Ребекка. — Но вы сказали, что истина о грибе поразительна. Так можно мы всё-таки вернёмся к ней? Что за истина?
Бритта уселась на подлокотник кресла пастора Ларри и погладила его по голове, словно любимого кота. Оба выглядели самодовольными, как люди, знающие нечто потрясающее. Потом она сказала:
— У Альфы есть мозг.
— Чей мозг? — спросил Спенсер.
— Её собственный, разумеется. Учёные Кеппелуайта полагают, что из её шестидесяти тысяч тонн на мозг приходится две с половиной.
— Довольно крупный мозг, — сказал Ларри. — Очень умный. Умнее тебя, само собой. Умнее вас всех вместе взятых. Куда умнее любого искусственного интеллекта, который вообще может быть создан в этом веке.
Эта новость амиго не понравилась. Они посмотрели друг на друга так, словно только что услышали, как именно придёт конец света.
— Альфа поставляет Кеппелуайтам идеи, проекты и формулы, которые делают их всё богаче, — сказала Бритта. — Ларри и мне до этого нет дела. Мы не завидуем. Мы знаем, кто мы такие, и нравимся себе, потому что стоим на самой вершине эволюционной лестницы. Но…
Казалось, Бритта сейчас подавится тем, что собиралась сказать дальше, и тогда повествование подхватил пастор Ларри.
— Альфа — именно благородство намерений этой чёртовой дряни и приводит нас в ярость. Кеппелуайты нашли эту чёртову дрянь тридцать семь лет назад. Им понадобился год, чтобы понять, что именно они обнаружили. Они построили Институт Кеппелуайта, и ещё три года ушло на то, чтобы установить контакт с этой чёртовой дрянью. Потом ещё два года, чтобы убедить её пользоваться своим громадным мозгом не только для сновидений и философствований, чем она занималась с тех пор, как девять тысяч лет назад обрела самосознание. После некоторого поощрения эта чёртова дрянь в конце концов начала помогать Кеппелуайтам так, что это помогало и человечеству: лекарства от болезней, технологические прорывы. С годами эта безумная чёртова дрянь решила, что любит человечество, и посвятит себя медленному улучшению человеческой участи.
Бритта вскочила с подлокотника, сжала кулаки и потрясла ими в сторону небес — или, по крайней мере, потолка.
— Она совершенно не понимает человечество. Потенциал этого огромного мозга расточён. Расточён! Две с половиной тонны тупости. У неё есть сила придумать тысячу способов стереть человечество с лица Земли, а она хочет служить человечеству. Тысячелетиями оно было равнодушно к человечеству — более того, попросту не замечало его. А потом за какие-то несколько лет превратилось в ханжеского доброхота, в шестидесятитысячетонную кучу дерьма.
— Проклятая дрянь. Проклятая, проклятая дрянь, — бушевал пастор Ларри, уже больше не сидя прямо, а съёживаясь в кресле, превращаясь в чёрную дыру горечи и ненависти.
— Альфа обладает формой телепатии, — открыла Бритта. — Она умеет излучать мыслеволны, которые делают людей счастливее, если те восприимчивы, а большинство идиотов в этом городе восприимчивы. Счастливее и счастливее — вот всё, чего они хотят. Все они, поголовно, вечные младенцы, сосущие грудь счастья. А ещё Альфа способна порождать такие мыслеволны, что люди начинают испытывать вину и раскаяние, когда совершают дурной поступок или хотя бы помышляют о дурном. Она не управляет ими — это я признаю, — но поощряет то поведение, которое считает правильным. И теперь Мейпл-Гроув стал почти свободен от преступности. Остаётся только надеяться, что это отвратительное состояние никогда не выйдет за пределы Мейпл-Гроува. Что это был бы за мир, если бы никто никогда не совершал преступлений? Не такой, в котором захотел бы жить здравомыслящий человек. Без презрения, ненависти, насилия и убийственной зависти в жизни не было бы вкуса.
— Проклятая, проклятая, проклятая дрянь! — взревел пастор Ларри.
Он попытался подняться из кресла, но ненависть и ярость были в нём так сильны, что напрочь отняли координацию движений. Он забился, замахал руками по кожаным подлокотникам и по сиденью, пока снова не рухнул в то, что теперь казалось уже не креслом, а гигантской венериной мухоловкой, вознамерившейся его проглотить.
Нужно было объяснить и понять ещё многое, но, прежде чем Бритта Хернишен успела пуститься в ещё одно из своих ошеломляющих представлений, Ребекка спросила:
— Ларри, я правильно понимаю, что ваш покойный единоутробный брат, Олдус Бломхофф, занимал высокий пост в институте?
При упоминании брата пастор Ларри дёрнулся, и с его багрового лица сошла вся краска, как будто у него в шее выдернули сливную пробку. Ещё до того, как преподобный заговорил, любой внимательный к чужим чувствам наблюдатель понял бы: внезапная бледность не имела ничего общего со скорбью.
— Этот сукин сын, — сказал Ларри. — Самодовольный человеколюбец, фальшивая Поллианна. Если бы ты сложила всё время, которое он тратил на позирование в добродетели и полировку собственного образа, у него, может, оставался бы один час в сутки, когда он не думал бы о себе и о том, какой он замечательный. Может, сорок минут. О, как же я презирал этого несносного ублюдка. Но скрывал это хорошо. Он так ничего и не узнал. Он возглавлял проект Альфа и ввёл меня во внутренний круг в качестве советника по этическим и духовным вопросам, связанным с Альфой и использованием её способностей, поэтому я знаю об их исследованиях всё.
Спенсер придерживал шляпу на голове так, словно в этой яме зла кто-то мог её у него выхватить.
Бритта сочла нужным добавить:
— Грибы, Альфа и надежда на то, что это существо совершит геноцид и уничтожит человечество, — вот о чём мы месяцами шептались в постели.
Одарив её похотливой улыбкой, пастор Ларри сказал:
— Какое это было волнующее время.
— И какое исполненное смысла, — согласилась Бритта.
— Такое нежное.
— Такое страстное.
— Жаль, у меня нет карточки на право голоса, — сказала Ребекка.
Прежде чем преподобный или профессорша успели спросить, что она имеет в виду, она задала новый вопрос:
— Я верно слышала, что ваш брат сегодня умер от грибка на пальце ноги?
Пепельное лицо преподобного озарилось мягким розовым сиянием непристойного восторга.
— Всё началось с большого пальца правой ноги. Потом перекинулось на остальные четыре. Через стопу, вверх по ноге, по животу, вниз по другой ноге, потом обратно вверх — в грудь, в сердце и до самой макушки. И самое прекрасное было в том, что эта штука удерживала его живым и в сознании, пока полностью не заразила. Только когда он оказался парализован с головы до ног и не мог говорить, только когда понял, что надежды на излечение нет, только тогда она медленно обрушила ему лёгкие и задушила.
Бритта взяла его за руку. Он с томлением посмотрел на неё. Было очевидно, что им обоим хочется вспорхнуть наверх по лестнице на крыльях любви.
— Какой ужасной смертью он умер, — сказала Ребекка.
— Да-а-а, — с воодушевлением ответил пастор Ларри.
— А я думала, этот гриб безвреден. Если это вообще гриб.
Бритта сказала:
— Альфа именно такова, какой и должен быть безвредный разумный гриб, если у тебя вообще хватает ума чего-то ожидать. Она оптимистична, заботлива, понимающа, всепрощающа, умеет утешать и омерзительно сентиментальна. Альфа — ровно тот разумный гриб, на которого надеялось бы всё это простонародье, если бы вообще надеялось на гриб. Чересчур заурядные мужчины и женщины, проживающие тусклые, ничтожные жизни, раскрыли бы такому грибу сердце и почувствовали бы, что связь с ним наконец-то придаёт смысл их существованию, а Альфа полюбила бы их в ответ. Будь она фильмом с твоим участием, это была бы невыносимо мещанская слюнявость, достаточно сладкая, чтобы перебить в стране всех диабетиков. Не Альфа убила этого напыщенного, человеколюбивого мистера Бломхоффа. Это сделала Бета.
— Хвала Бете, — сказал пастор Ларри.