Вот они и стояли, трое амиго, всё ещё в гостиной с Бриттой, пастором Ларри и Хорнфлаем, где, казалось, ничего хорошего случиться не могло. Хотя «Сострадательные дамы Святого Марка» и «Джентльмены Святого Марка за Иисуса» по-прежнему собирались здесь дважды в месяц, как и двадцать один год назад, в этот вечер ни у той, ни у другой группы встречи назначено не было. Если учесть, что преподобный и его подруга отвели это время для удовлетворения своей похоти, вряд ли они ожидали посетителей — разве что были ещё более порочны, чем уже успели себя показать.
Пробраться мимо Хорнфлая было бы почти невозможно. Даже если бы амиго каким-то образом сумели отвлечь пожирателя людей и ускользнуть, живыми из этого дома им, скорее всего, всё равно не выйти. Наверняка где-нибудь в других комнатах их побег перекрыли бы слизистые чудовища, сбрасывающие с себя комья грибной массы, вроде того, что сняло Эрни с сиденья у окна. Бета приговорила их к смерти, и, хотя весила она всего сорок восемь тысяч тонн и была всего девяти тысяч лет от роду, враг это был всё равно грозный.
Выйдя из арки в гостиную, Хорнфлай заговорил тем голосом ведущего телеигры, который звучал страшнее, чем имел право звучать.
— Спенсер Трудав из Чикаго, Роберт Шэмрок со всех сторон света и Ребекка Крейн из Малибу, добро пожаловать на вашу казнь. Двадцать один год назад, в ночь на Хэллоуин, мы установили правила, а к Дню благодарения вы уже их нарушили. Вас спасла мерзкая хлюпь, которую называют Альфой, — отвратительная сентиментальная тварь, любящая людей: она подавила ваши воспоминания о правде Мейпл-Гроува и стала вашим хранителем. Вернувшись издалека, куда мы не могли до вас дотянуться, вы сами навлекли на себя гибель.
Пастора Ларри угроза чудовища привела в восторг.
— Слава Бете! Слава Хорнфлаю!
Обращаясь к амиго, Хорнфлай сказал:
— Кто из вас, неудачников, предпочёл бы быть сожранным первым, избавив себя от ужаса смотреть, как едят ваших друзей? Есть доброволец?
— Прежде чем мы ко всему этому перейдём, — сказала Ребекка, — у меня есть несколько вопросов.
— Вопросы? Вы не имеете права задавать нам вопросы. У вас есть право умереть, и больше ничего.
Бритта смотрела на Ребекку так, как Красная королева из Страны чудес смотрела бы на назойливого ребёнка вроде Алисы.
— У вас была возможность задавать вопросы. Никто вас её не лишал. У вас была тысяча дурацких вопросов. А теперь вы умрёте, и мой сын больше не будет находиться под вашим пагубным влиянием, под которым он пребывает с четырнадцати лет.
Вскинув подбородок с вызывающим видом, Ребекка сказала:
— Я задавала вопросы не мистеру Хорнфлаю, а только вам. Вы были утомительны. В каком бы виде ни существовала Бета, она куда интереснее вас.
— Откусите ей голову, — велела Бритта Хорнфлаю.
— Нам не нравится эта особа Ребекка, — сказал Хорнфлай, — но нам также не нравится, когда нам указывают, что делать. Мы откусим ей голову, но только когда будем к этому готовы. К тому же она назвала нас «интересными».
— Более интересными, чем Альфа, — сказала Ребекка.
Спенсер и Бобби уставились на Ребекку с разинутыми ртами, и это их изумление выражало куда меньше, чем выразил бы взгляд, а именно только следующее: Какого чёрта ты творишь?
Ребекка боялась, но не была охвачена настоящим, полным ужасом, и это её удивляло. Более того, это её тревожило, потому что именно управляемый ужас, а не просто страх, делал ум острее и внушал большую осторожность в смертельно опасном столкновении. Ужас не отменял храбрости. Хезер Эшмонт боялась Джудифейса сильнее всех остальных в актёрском составе, однако именно она стала героиней, которая действительно сумела ему противостоять, единственной выжившей.
— То, что я хочу знать, то, что мне необходимо знать, — сказала она Хорнфлаю, — это как вы так быстро съели голову Бьёрна Сколльборга. Насколько я тогда успела понять, главную роль здесь сыграли не зубы.
Хорнфлай был таким омерзительным чудищем, что по выражению его морды трудно было что-либо прочесть, однако он, похоже, надулся от гордости.
— Мы вырабатываем кислоту столь сильную, что она мгновенно растворяет кость и плоть. Пока субстанция Сколльборга растворялась, мы втягивали её в себя. Ни капли не пропало. Конструкт вроде Хорнфлая предназначен для уничтожения человечества в День веселья. Он сделан настолько смертоносным, насколько это вообще возможно. Отсюда и кислота.
— Поразительно, — сказала Ребекка. — Я бы никогда не подумала, что гриб способен развить такие навыки биоинженерии.
— Что ж, мы — громадная колония взаимосвязанных грибов с колоссальным мозгом и тысячелетиями, в течение которых нам нечем было заниматься, кроме как готовиться к убийству девяноста процентов человечества.
Ребекка начала понимать, почему ужас не захлёстывал её целиком: она чувствовала поблизости могущественного союзника. Это было не просто предчувствие и уж точно не просто желание — вроде мечты о том, чтобы единороги существовали и сейчас вприпрыжку вбежали в комнату, — а убедительное психическое ощущение, сверхъестественная осведомлённость. Конечно, присутствие Бобби и Спенсера придавало ей мужества — дорогие друзья всегда так действуют, — однако не они были тем союзником, которого она почти физически ощущала рядом, всё ближе и ближе, как нарастающее давление.
Тянув время, она спросила:
— Почему для своего аватара — или, как вы это называете, «конструкта» — вы выбрали имя Уэйн Луис Хорнфлай?
— Нам показалось, что оно звучит миленько, — сказал Хорнфлай. — А вам не кажется, что оно звучит миленько?
— Ненавижу это, — сказала Бритта. — Властелин Армагеддона не должен говорить, что хочет быть миленьким.
— «Хорнфлай» звучит страшно, — сказала Ребекка, — а Уэйн и Луис могли бы быть именами славных соседских мальчишек. Вместе, в сочетании страшного и милого, это удачное имя. Цепкое.
— Благодарим вас, — сказал Хорнфлай. — А теперь больше никаких вопросов. Мы не выжидали девять тысяч лет ради того, чтобы отвечать на вопросы какой-то ситкомной телеперсоны.
— Я не «телеперсона». Я актриса.
Бритта сказала Хорнфлаю:
— Это её позиция, под чем я имею в виду её утверждение. Раньше она уже занимала эту позицию, но я ещё ни разу не слышала, чтобы она защищала её хоть сколько-нибудь убедительно.
— Кроме того, — сказала Ребекка, — я ещё и снимаюсь в полнометражных фильмах.
— Мы знаем о полнометражных фильмах, — заверил её Хорнфлай. — Это религиозные службы, на которые приходят поклонники несуществующих полубогов, таких как Супермен, Аквамен, Бэтмен и Человек-муравей. Вы изображали такого полубога?
— Нет.
С такой острой и неподвижной усмешкой, что она, вероятно, навсегда закрепилась бы у неё на лице, Бритта сказала Хорнфлаю:
— Эта сучка участвовала в «Танцах со звёздами».
— Это дьявольская ложь, — сказала Ребекка, и это действительно была ложь.
— Она настоящая звезда, — сказал Бобби, — а не просто знаменитость.
— Она прекрасная, прекрасная актриса, — сказал Спенсер. — Она переиграет кого угодно в этом бизнесе.
— Вот это — чистая правда, — сказала Бритта.
— Прежде нам ещё не доводилось есть выдающуюся актрису. Теперь доведётся.
Хорнфлай смело двинулся в комнату, полный сверхъедкой пищеварительной кислоты и готовый пустить её в ход.
Бобби шагнул между чудовищем и Ребеккой.
— Эй, эй, эй! Оставь её в покое! — крикнул он.
Хотя Бобби был романистом, избегавшим клише и утомительных сцен, которыми изобилуют бесчисленные романы, написанные другими, в данной ситуации у него не было времени сесть за компьютер и сочинить остроумную реплику или придумать правдоподобное нападение на чудовище. Это была реальная жизнь, где, так сказать, в ходу были клише и глупые поступки. Хорнфлай отшвырнул его с такой силой, что Бобби взлетел в воздух и врезался в диван, вздыбив это мохеровое чудо на задние ножки и сам перевалившись через него, когда тот опрокинулся; он грохнулся на пол гостиной, содрогаясь от унижения, а сверху на него каскадом посыпались декоративные подушки и своими кисточками защекотали его до приступа чихания.
— Слава Бете! — воскликнул пастор Ларри. — Слава Хорнфлаю!
Когда Хорнфлай навис над Ребеккой, она сказала:
— У меня ещё один вопрос.
— Как мы уже сказали, — ответило ей чудовище, — больше никаких вопросов не дозволено. Ваше время вышло. Зуммер прозвучал. Вы проиграли. Пора ужинать.
— Это так нечестно. Ты большой, страшный и всё такое, но я никогда не думала, что ты ещё и нечестный. До этой минуты. Это так нечестно.
Оранжевые глаза Хорнфлая потускнели. Его лицо сморщилось в выражении, которое могло означать и недоумение, и задетые чувства.
— Мы не нечестные.
— Ты задал мне вопрос. Я была достаточно любезна, чтобы ответить тебе. Значит, по-моему, будет вполне честно, если мне позволят задать ещё один вопрос.
Почёсывая голову, увенчанную шевелящимися волосами, Хорнфлай сказал:
— Какой вопрос мы вам задали?
— Ты хотел узнать, играла ли я когда-нибудь несуществующего полубога вроде Супермена. Я ответила, что нет, и это была правда.
Он смотрел на неё сверху вниз, ей в глаза, а она смело смотрела снизу вверх — в его.
Ужасающее, напряжённое молчание разлилось по гостиной, пока Бритта не сказала:
— Да чтоб вас всех. Откуси ей голову.
Нетерпеливый пастор закричал:
— Хайль Бета! Хайль Хорнфлай! Откуси ей голову!
Хорнфлай сказал Ребекке:
— Ещё один. Не вздумай обманом превратить его в два или три.
— Спасибо, — сказала Ребекка. — Мне очень жаль, что я назвала тебя нечестным, но в тот момент это казалось заслуженным. Вот что мне любопытно. Когда наступит День веселья, который на деле продлится год или дольше, вы убьёте девяносто процентов человечества, чтобы спасти планету, а десять процентов оставите наслаждаться жизнью в менее перенаселённом мире. В эти десять процентов, разумеется, войдут пастор Ларри и профессор Хернишен. Я знаю, что ты не лжец. Разумному бессмертному грибу весом в сорок восемь тысяч тонн, обладающему поразительным могуществом, незачем лгать. Я не сомневаюсь, что ты скажешь мне правду. Но когда День веселья закончится, сколько бы он ни длился, как долго этим десяти процентам позволят жить и что вы с ними сделаете?
— Вы только что задали вопрос из двух частей, — сказал Хорнфлай, — но это справедливо. Мы не сожрём вас, пока не ответим на обе части. На данный момент мы полагаем, что эти десять процентов будут оставлены в живых на три месяца, хотя надеемся успеть сделать всё необходимое за два. Вы должны понимать, что ничего подобного в таких масштабах прежде не предпринималось, поэтому наше расписание по необходимости приблизительное, а не точное. Из этих десяти процентов мы намерены отобрать, возможно, тысячу наиболее интересных экземпляров. Остальных мы затем сожрём.
— Это до такой степени и во всех отношениях неправильно, — сказал пастор Ларри. — Это, это, это аморально, возмутительно.
Возможно, впервые в жизни Бритта лишилась дара речи.
Хорнфлай продолжил:
— Тысячу поместят в состояние приостановленной жизнедеятельности или, возможно, в большие банки с консервирующим раствором и выставят в музее, чтобы мы никогда не забыли, насколько отвратителен и омерзителен был ваш вид. Вот. Мы считаем, что ответили на ваш вопрос настолько полно, насколько это сейчас возможно.
Присутствие союзника, которое Ребекка ощущала отчасти как нарастающее давление, подобное тому, какое чувствуется перед грозой, собирающейся к первой вспышке молнии, с каждой секундой становилось сильнее, но никакой антигрибковый спецназ так и не появлялся. Её мысли неслись на предельной для неё скорости — а это была скорость не меньшая, чем у кого угодно, — однако она не видела никакого способа, каким она сама — или даже Хезер Эшмонт — могла бы сорвать убийственное намерение чудовища.
Хорнфлай уже положил руки ей на плечи и какой-то странной силой лишил её возможности вырваться. Он наклонил к ней своё ненавистное лицо, и рот его растянулся широко, ещё шире, пока не стал почти таким же широким, как его голова. В глубине этой жадной пасти из горла поднялась вздутая железа — несомненно, тот самый мешок с кислотой, способной мгновенно растворять кость и плоть.
Ребекка сожалела, что ей никогда не представится возможность сыграть самоотверженного эпидемиолога, который спасает мир от чумы, или идиота-саванта, почти не способного говорить, но одарённого умением писать великие симфонии, — именно за такую роль ей, скорее всего, и достался бы «Оскар». Поскольку её ум работал так быстро, у неё хватило времени и на сожаление о том, что она больше не увидит своих амиго, не спасёт Эрни, не выйдет замуж за Бобби, не заведёт детей и не убедит Спенсера, что он и без своей шляпы-поркпай был бы красивым, обаятельным и успешным.
Возможно, за четыре секунды до того, как мешок с кислотой лопнул бы, и за семь секунд до того, как её растворяющаяся голова была бы втянута в пасть Хорнфлая, две решётки вентиляционных отверстий отопления, расположенные высоко в противоположных стенах, взорвались, сорвавшись с креплений. Из воздуховодов вырвались щупальца, состоявшие — насколько мы понимаем — из грибной слизи. Они были стремительны, как хлысты, и удлинялись, пока не достигли центра гостиной и не обвились вокруг Хорнфлая, не задев Ребекку. Они оторвали его от неё.
От страха, потрясения или просто растерянности аватар Беты не сумел удержать ту форму, которой был Уэйн Луис Хорнфлай. Он перетёк в расплывчатую гуманоидную сущность, вероятно, похожую на склизкое чудовище, сбрасывавшее оболочки, которое вынесло Эрни из сиденья у окна. В следующее же мгновение яростные щупальца разорвали омерзительное создание на части; куски полетели во все стороны. Как и сброшенные оболочки в подвале Эрни, эти комья грязной массы начали ползать, корчиться и извиваться — на сей раз не с намерением воссоединиться с материнской массой, а в отчаянной попытке спастись от гнева Альфы. Они пытались спрятаться под креслами и столами, за подставкой для растений, в пространстве для ног под маленьким угловым столиком. Они были быстрее, чем те сброшенные оболочки, но недостаточно быстры. Два толстых щупальца разделились на дюжину тонких отростков и стремительно зашарили по комнате тут и там. Они нашли, схватили и поглотили каждый отчаянно удиравший клочок Хорнфлая, а затем втянулись обратно в воздуховоды.
Бобби подошёл к Ребекке и заключил её в объятия, и она на мгновение крепко прижалась к нему. Потом она подошла к Спенсеру, и они крепко обнялись. Затем Спенсер и Бобби крепко обняли друг друга, и на этом всё закончилось.
Амиго молча стояли рядом, глядя на пастора Ларри и Бритту Хернишен. Преподобный и профессор смотрели на них в ответ; эта злодейская парочка выглядела так, словно ничему не научилась из того, что только что увидела и услышала.
— Вы очень плохие люди, — сказала Ребекка.
— Вы стоите друг друга, — сказал Бобби.
— Мы сами найдём выход, — сказал Спенсер.
Так они и сделали.