К концу сентября занятия в старшей школе Мейпл-Гроува шли уже месяц — вполне достаточно, чтобы большинство учителей успело решить: передавать знания ученикам есть занятие куда более тяжкое, чем следовало бы требовать от человеческого существа. После необъяснимого возбуждения, охватившего подростков по возвращении в школу, они уже свыклись с мыслью, что впереди ещё один год уныния, лишь прерываемого более частыми и более сильными гормональными позывами, чем год назад, и большинство этих позывов будет удовлетворяться с воображаемым партнёром. Учителя уже прибегали к учебным фильмам, назначали часы самостоятельной работы в библиотеке, устраивали сеансы молчаливого чтения и прочие уловки, выкраивая себе побольше времени, чтобы посасывать сигареты в учительской, пока курение где бы то ни было в здании ещё не запретили окончательно; когда же настанет тот трагический день, отдушины не останется никакой — разве что рецептурные препараты или капитуляция перед той или иной степенью безумия.
Той осенней ночью было прохладно, но не холодно, безветренно, но не совсем тихо. По улицам, залитым светом фонарей, полз густой туман. В этой ослепляющей мгле большинство водителей вели машины и грузовики куда медленнее разрешённой скорости, но кое-кто из безрассудных мчался прямо в пустоту с убеждением, что избыток алкоголя защищает не хуже кевларового бронежилета, или с верой, что Господь бережёт дураков.
По понедельникам в пиццерии «У Адорно» никогда не бывало особенно многолюдно, потому что здесь, в глубинке, люди, у которых водились деньги на рестораны, тратили их со среды по воскресенье. Несколько кабинок были заняты, но столики в центре зала пустовали. Время от времени кто-нибудь заходил забрать заказанную еду навынос.
Большая фреска создавала итальянский антураж — от Пизанской башни до чего-то такого, что вполне могло быть писсуаром. Ещё год назад тут стоял музыкальный автомат, но мистер Адорно разлюбил современную музыку. Теперь из динамиков бесплатно лились голоса каких-то типов по имени Дин Мартин, Джулиус Ла Роза и Ал Мартино. Амиго старались их не слушать, потому что, полюби они таких певцов, могли бы увязнуть в ботанстве ещё глубже — так глубоко, что уже не выбрались бы. Зато, когда сюда забредали другие подростки, эта музыка действовала на них как распятие на вампиров, и они спешно ретировались, пока кто-нибудь не попробовал вбить им в сердце кол.
Бобби-Шэм и Эрни сидели на одном диванчике в своей кабинке, а Спенсер — на противоположном. На столе между ними стояли три кока-колы на подставках в тон и большая пицца с сыром и пепперони, которую они делили на троих.
Для амиго это место было убежищем, потому что мистер Адорно не желал терпеть худшие проявления подросткового поведения; поэтому, если ты был из ребятни, годной для одной из крутых компаний, и искал место для тусовки, ты шёл в пиццерию «У Пита» или в бургерную «У Роско» с автораздачей — они находились на другом конце города, подальше от «У Адорно». Здесь никто никого не задирал, не дразнил, не высмеивал и не презирал, потому что основными посетителями были взрослые, а те дети, что приходили сюда, были изгоями, гиками и лузерами, которые просто хотели жить сами и давать жить другим.
Амиго, всем по четырнадцать лет, только начали первый год старшей школы, вырвавшись из чистилища средней. Познакомились они в июле. Осознав, что все происходят из невозможных семей и остро чувствуют чужую боль в эпоху, когда причинять эту боль было популярнейшим спортом, они быстро сплотились. Все трое хотели служить в Корпусе морской пехоты. Если морпехи их не возьмут — тогда стать астронавтами. Если и астронавтами не выйдет — то прославленными сценическими фокусниками или, может быть, карточными счётчиками, которые обирают казино на миллионы долларов. А если ни одна из этих дорог не откроется, всегда нужны продавцы автомобилей, а машины — это круто. Они сходились на том, что не хотят ни в колледж, ни быть шестерёнками в какой-нибудь огромной корпорации; если всё же судьба толкнёт их к одному из этих исходов, тогда им придётся выиграть в лотерею как минимум сто пятьдесят миллионов долларов после вычета налогов и поделить выигрыш. А потом купить «У Адорно» — не ради прибыли, а просто чтобы у них всегда было идеальное место для зависания.
Тем сентябрьским вечером они спорили, кто победил бы в схватке — Терминатор или чудовище из фильма «Чужие», — когда дверь пиццерии распахнулась и внутрь вместе с клубами холодного тумана вошла Ребекка Крейн. Тогда они ещё не знали её имени и, по правде говоря, сперва почти не обратили на неё внимания.
Они были мальчишками, которым нравились девочки, хотя девочки их немного пугали. Вообще-то сильно. Очень сильно. Они надеялись это перерасти и со временем стать уверенными в себе рядом с противоположным полом. Однако уже успели признаться друг другу, что, скорее всего, проживут жизнь без пары, умрут в одиночестве и будут найдены чужими людьми лишь через несколько недель после смерти — в состоянии ужасающего разложения.
Ребекка оделась не для того, чтобы привлекать мальчиков. Насмотревшись на свою помешанную на мужчинах мать, а также на бабушку с дедушкой с их жутковатой войной насмерть в режиме сюсю-мусю, она решила пройти по жизни такой же асексуальной, как простейшее, даже без надежды размножиться амёбным делением. На ней были армейские ботинки, мешковатые камуфляжные штаны, чёрная толстовка и мягкая непромокаемая парусиновая шляпа с широкими полями — вроде тех, что носят исследователи, пробираясь сквозь джунгли под вечным дождём. Лицо её было белым, как у существа, живущего под камнем, потому что она наложила сценический грим — такой, какой нужен актёрам, играющим призраков в постановках по «Рождественской песни» или по какому-нибудь произведению По.
Когда она направилась прямо к кабинке, занятой тремя амиго, и села рядом со Спенсером, мальчики вздрогнули, Эрни едва не опрокинул свою колу, а Спенсер вскинул одну руку, будто отражая нападение.
Бобби уже видел такую особу в школе — и в этом наряде, и в сочетаниях просторной старинной одежды, из-за которых она выглядела как шаркающий призрак какой-нибудь убийцы с топором, умершей в восемнадцатом веке. Дресс-кодов в школе больше не существовало; но даже будь они, ни у одного учителя или консультанта уже не хватило бы храбрости связываться с ученицей в столь странном облачении. Кто-нибудь, возможно, и выразил бы беспокойство её намерениями, явись она на урок с пылающим факелом в каждой руке, но даже тогда преподаватели и администрация, скорее всего, решили бы, что мудрее всего дать ей столько пространства, сколько понадобится, чтобы она явила миру то заявление, которое сочтёт необходимым сделать.
Теперь, сидя в кабинке рядом со Спенсером, она по очереди встретилась взглядом с каждым из них. Они смотрели на неё в ошеломлённом молчании, словно рядом с ними присела сама Смерть.
— Я Ребекка Крейн. Я уже несколько недель за вами наблюдаю.
Эти слова ничуть не разрядили обстановку, тем более что ни один из них не подозревал, что за ним следят.
Голосом столь же торжественным, будто они сидели в похоронном бюро у гроба родственника, она сказала:
— Вы выглядите так, словно вам хорошо вместе, словно вам даже весело. Не так весело, как бывает весело другим детям, но всё же по-своему весело.
Бобби подумал — и, без сомнения, Спенсер с Эрни тоже, — что она имеет в виду: их веселье — из той породы, на которую способны только паразиты, а паразитов надлежит истреблять.
Словно желая предотвратить насилие, которое вот-вот могло начаться, Эрни сказал:
— Ну, знаешь, внешность бывает обманчива. Нам не так уж весело. Мы даже не стараемся. Это было бы бесплодно.
Глаза её сузились.
— Что ты пытаешься мне сказать? Что это закрытый клуб и мне надо уйти?
— Мы не клуб, — заверил её Спенсер. — Ничего настолько весёлого, как клуб. У нас нет тайного рукопожатия, клубной песни и вообще ничего настолько весёлого.
Плотно сжав губы, она молча смотрела на Спенсера полминуты, потом ещё полминуты, потом ещё полминуты — пока у него на лбу не выступила мелкая испарина. Затем сказала:
— Я хочу внутрь.
— Куда внутрь? — спросил Эрни.
— Внутрь, — яростно повторила она.
— Она хочет внутрь, — пояснил Бобби.
— Да она уже внутри, — сказал Спенсер. — Ты была снаружи, а теперь вошла внутрь, - добавил он Ребекке.
— Не надо прикидываться идиотами в расчёте, что я просто уйду. Вы не идиоты, и я никуда не уйду — только внутрь.
— Никуда, кроме как внутрь, она не собирается, — сказал Бобби — на случай, если двое его амиго всё ещё не уловили смысл. По правде говоря, он и сам его не уловил. Амиго были такими изгоями, что ему и в голову не приходило, что она хочет стать одной из них, их компанией. Он просто пытался не дать ситуации вылиться в неприятный конфликт, пока они не вытянут из неё, что именно она имеет в виду под словом «внутрь».
В эту ситуацию, готовую вспыхнуть в любую секунду, вмешалась Джиа Адорно — дочь Луки и Аполлонии Адорно. Ростом она была, может, метр шестьдесят с небольшим, с чёрными как полночь волосами и тёмно-карими глазами, и такая красивая, что амиго всякий раз начинали заикаться, делая заказ, если именно она их обслуживала. При всей своей ивовой стройности Джиа тем не менее могла рычагом поднять с места назойливого пьяницу и выставить его за дверь прямо на улицу, не считаясь ни с его размерами, ни с массой. Окинув Ребекку взглядом, она сказала:
— Классный прикид.
— Спасибо.
— Особенно мне нравится перо фламинго на дождевой шляпе.
— Фламинго у нас не водятся, так что я выдрала куриное перо и выкрасила его в розовый.
— Что тебе принести?
— А что пьют они?
— Ванильную колу, вишнёвую колу, шоколадную колу.
— Бабские напитки. Мне обычную.
Вот тогда Бобби и начал её любить.
— И сэндвич с фрикадельками, побольше хлопьев красного перца и нарезанный пепперончини.
Когда Джиа ушла, Бобби-Шэм обратился к товарищам с внезапным просветлением:
— Кажется, Ребекка хочет стать амиго.
Спенсер так поразился, что прижал ладонь к макушке, словно опасался, как бы голова не взорвалась.
— Никогда бы не подумал… Не могу представить, чтобы девчонка захотела быть одной из нас.
— Или вообще ещё кто-нибудь, если уж на то пошло, — признал Эрни.
— Почему? — удивился Бобби. — Почему кому бы то ни было этого хотеть?
— Ну, — сказала она, — по двум причинам. Во-первых, я не рассчитываю, что у меня когда-нибудь будут, ну, романтические отношения. Я состарюсь, умру одна, и к тому времени, когда меня найдут, я уже превращусь в омерзительную, разложившуюся тварь. Я подумала, если заведу несколько друзей, один из них найдёт меня прежде, чем я начну гнить. Понимаю, звучит странно.
— Ничуть, — заверил Бобби, и Эрни эхом повторил:
— Ничуть.
Спенсер же провозгласил:
— В высшей степени разумно.
— Дело в том, — сказала она, — что вам не обязательно многое во мне любить, и мне не обязательно многое любить в вас. Друзьям часто не нравится друг в друге всё подряд, но они могут быть рядом, когда это действительно важно.
— А важнее всего это, — сказал Спенсер, — когда лежишь мёртвый и вот-вот начнёшь гнить.
— Ты сказала, причин две, — напомнил Бобби.
— Вы, ребята, много смеётесь.
— Мы? — переспросил Спенсер.
— Мы ботаны, — сказал Эрни. — Смеёмся над дурацкими вещами, над которыми многие и не подумают смеяться. Это ещё не значит, что они смешные.
Ребекка сказала:
— Моя мать живёт в Сан-Франциско с каким-то Раулем. Кто мой отец, я понятия не имею. Я живу с бабушкой и дедушкой, которые притворяются безумно влюблёнными, но при этом терпеть друг друга не могут и скрывают это из рук вон плохо. Им даже нравится презирать друг друга. Я ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь из них смеялся. Ради справедливости — не знаю, смеётся ли Рауль, потому что я с ним никогда не встречалась. Как и с Федерико до Рауля, или с Хуаном, который был до Федерико. Может, эти парни хохочут как безумные день и ночь. Но там, где я живу, никто никогда не смеётся, а мрака с меня уже более чем достаточно. С мраком покончено.
Эрни это тронуло.
— Мне так тебя жаль. Это паршиво. Я своего отца тоже никогда не видел. Ради твоего же блага, если мы станем амиго, я постараюсь не дать моей матери с тобой познакомиться.
— Я был приёмным ребёнком, — сказал Бобби. — Меня взяла к себе пара картофелин. Они тоже никогда не смеются.
Спенсер сказал:
— Я знал свою мать, но в прошлом году она ушла искать себя. Я живу в отцовском доме, хотя его самого там никогда не бывает. Он живёт со стриптизёршей в пасторском доме церкви, которую основал, чтобы у дегенератов было во что верить.
По очереди взглянув на каждого из амиго, она спросила:
— Ну так что, я внутри?
— Нам надо это обсудить, — сказал Бобби.
— Ну так обсуждайте.
— Нам нужно посовещаться наедине. За ночь.
— Посовещаться, значит? А что бы вам не поехать в Лас-Вегас, не снять там конференц-центр и не провести по этому вопросу целую конференцию?
Уже подав обычную колу, Джиа вернулась с сэндвичем с фрикадельками.
— Нож и вилку нести?
— Нет, спасибо, — ответила Ребекка. — Я справлюсь.
Сэндвич не разрезали пополам, потому что из надрезанного конца могла бы вывалиться начинка. Ребекка взяла его так, что у Бобби возникло впечатление: перед ним человек безукоризненных манер, держащий канапе. Есть она принялась с аппетитом лесоруба, закончившего длинный день валки леса, и всё же в её манерах не было ничего отвратительного. Даже в своём странном наряде и с мертвенно-белым лицом она держалась с таким самообладанием, что умудрялась превращать поглощение фунтового хоаги в изящное действие, исполненное утончённости.
Трое амиго смотрели на неё. Сидели неподвижно. Ничего не говорили. Они временно были не способны говорить.
Доев, вытирая пальцы бумажной салфеткой, Ребекка подняла глаза и увидела, что амиго уставились на неё.
— Ну так что, я внутри?
— Да, — сказал Бобби.
— Ага, конечно, — сказал Эрни.
— Ну разумеется, — сказал Спенсер.
Она окинула их сверлящим взглядом — вернее, двумя сверлящими взглядами.
— Нам надо сразу решить одну вещь. Вы не будете обращаться со мной как с девчонкой и думать обо мне как о девчонке. Я один из парней. Даже если я буду вам сниться, то и тогда останусь просто одним из парней. Я не амига. Я просто ещё один амиго. Ясно?
— Естественно, да, конечно, — сказал Бобби.
— Один из парней, — кивнув, торжественно произнёс Эрни.
— Ясно мне, ясно тебе, ясно нам всем, — подтвердил Спенсер.
Бобби был уверен: с учётом её внешности считать её парнем будет проще простого. Несколько месяцев спустя, когда они увидели, как она выглядит на самом деле, она уже успела стать для них братом, и большой перенастройки, чтобы начать воспринимать её как сестру-сорванца, не потребовалось, но это уже для следующей главы, потому что эта и без того скоро станет длиннее, чем способен вытерпеть современный читатель.
Теперь она откинулась на спинку диванчика и улыбнулась своим амиго.
— Так если мы не клуб, то кто мы — банда?
— Даже не знаю, — сказал Эрни. — «Банда» звучит как-то грубовато.
Однако Спенсер сел прямо, будто его пробило током от этой идеи.
— С бандитами не связываются.
Последовал получасовой оживлённый спор, и большая часть сказанного была слишком ребяческой, чтобы утомлять вас её пересказом. В конце концов они решили считать себя бандой, хотя вслух и публично этого не говорить.
Уже прикончив вторую колу и ощущая себя прекрасно, Ребекка сказала:
— Вы об этом не пожалеете. Я буду верной и всегда потащу свой вес в любом деле. Эй, знаете что?
— Что? — одновременно спросили мальчики.
— Теперь, когда мы банда, надо ограбить винный магазин и найти какого-нибудь старика, который переходит улицу, чтобы избить его просто так, ради удовольствия.
Мальчики рассмеялись, хотя и немного нервно: они всё ещё не вполне понимали, что и думать о ней в её армейских ботинках, камуфляжных штанах, чёрной толстовке и гриме цвета смерти.