Прокалывая глаз луны, шпиль церкви Святого Марка казался острым, как шип. Облицованная местным известняком, церковь была возведена в те времена, когда люди считали, что церковная архитектура должна побуждать к размышлению о могуществе Божием, а не напоминать автосалоны и магазины уценённых товаров.
Здание суда стояло на северо-восточном углу квартала, парк Свободы с его эстрадой — на северо-западном, библиотека — на юго-западном, а церковь Святого Марка занимала юго-восточный угол. Железные уличные фонари с желобчатыми стойками, оставшиеся ещё со времён электрификации города, выкрашенные в тёмно-зелёный цвет и увенчанные матовыми стеклянными плафонами в форме пламени, разливали бледный свет, пропитывавший всё вокруг одиночеством; Ребекке это напомнило картины Эдварда Хоппера. В этом месте было и тихое зловещее напряжение, вызывавшее в памяти некоторые ночные уличные кадры из «Изгоняющего дьявола».
Даже в 9:40 по перекрёстку Каннингем-авеню и Уинклер-стрит проезжало совсем мало машин. Мейпл-Гроув со всех сторон окружали мили плодородных сельхозугодий, и, несмотря на Институт Кеппелуайта и целую армию учёных, живших в том корпоративном районе, это всё ещё был в известной мере сельский городок, где для многих жителей руководящим принципом оставалось: рано ложиться, рано вставать.
Амиго оставили две машины у мотеля, а сюда приехали на внедорожнике Genesis Спенсера. Он припарковался к востоку от Святого Марка, перед кладбищем, лежавшим между церковью и пасторским домом. В дальнем конце длинного квартала красивый кирпичный дом преподобного стоял тёмный. Пастор Ларри Тёрнбакл спал — а может, занимался чем-нибудь настолько диковинным, что именно это и объясняло его вечную мечтательную полуулыбку.
Сняв парик и очки — ночь уже наступила, а возвращаться в людные места они не собирались, — Ребекка пошла за Бобби на залитое лунным светом кладбище. Спенсер держался совсем рядом позади.
Это кладбище было одной из примет города, тянулось на два квартала с севера на юг и представляло собой лабиринт надгробий и мемориальных плит, уложенных вровень с землёй; то тут, то там возвышался громадный старый дуб. Когда Мейпл-Гроув был ещё молодым городком, когда церковь Святого Марка ещё не построили, когда кладбище было не так плотно заселено, как теперь, эти деревья уже были могучими творениями Природы. Во времена конных обозов, в пору великого движения на запад, переселенцы по пути в обетованную землю молока и мёда останавливались в Мейпл-Гроуве, чтобы пополнить припасы в крытых фургонах. Это были люди стойкие и оптимистичные, беспечно не ведавшие, что кое-кто из них застрянет на месяцы в истерзанных буранами Скалистых горах и в отчаянии начнёт пожирать друг друга, — а с людьми стойкими и оптимистичными подобное случается куда чаще, чем им самим когда-либо представляется. Кроме переселенцев, в те годы здесь водились всякого рода преступники: грабители банков, налётчики на обозы, люди, похищавшие школьных учительниц для неописуемых мерзостей, конокрады, школьные учительницы, вставшие на дурную дорожку и ставшие конокрадками, беспощадные стрелки на службе у скотоводов, которым платили за убийство овцеводов, стрелки на службе у овцеводов, которым платили за убийство кукурузников, стрелки на службе у кукурузников, которым платили за убийство тех безумцев, что отваживались выращивать свёклу. Словом, конца-краю этому не было. В те времена лишь немногие смельчаки шли служить закону. И всё же великое множество отчаянных головорезов и мерзавцев представало перед судьёй под кладбищенскими дубами, где их с приятной быстротой признавали виновными и вешали на крепких сучьях. Этих врагов цивилизации оставляли болтаться на дубах не менее трёх дней; за это время они начинали гнить, падальщики-птицы расклёвывали их на части, а всем прочим это служило уроком на случай, если кому-то вдруг приходило в голову, что преступная жизнь — штука сладкая.
В один давний декабрь, после худшей преступной эпидемии в истории штата, репортёр по имени Уильям Хокшоу, работавший в «Мейпл-Гроув газетт», обошёл это кладбище в сумерках вместе с певцами рождественских гимнов и толпой празднично настроенных гуляк, каждый из которых нёс свечу. Хокшоу написал трогательную и вдохновенную статью, в которой назвал многочисленные замёрзшие трупы, висевшие на обнажённых зимних дубах, «украшениями подлинного правосудия на древах праведности; они ждут, пока оттает земля, будут вырыты могилы и Ад примет их. Пошёл снег, и лёгкие хлопья плясали в свете свечей, как весёлые ангелы». Пулитцера он не получил, хотя в наше время наверняка получил бы, — но лишь потому, что Пулитцеровской премии тогда ещё не существовало. Зато Хокшоу удостоила чести Ассоциация кукурузоводов округа Мейпл, половину членов которой недавно перестреляли, но которые всё же отказались признать себя побеждёнными какой-то шайкой овцеводов.
Теперь, когда трое амиго шли через кладбище, где уже почти полтораста лет никого не вешали, Ребекку, вопреки ожиданиям, не переполняло чувство восхищения славной историей города. Её, напротив, захлестнула ностальгия по подростковым годам, когда она и её амиго часто пускались в ночные приключения. Хотя большая часть тех вылазок была стёрта из её памяти, она всё же смутно помнила, что они были, и этого хватало, чтобы сердце у неё сжималось от тоски. Как и Ребекка, большинство актёров сентиментальны и тоскуют по золотым дням юности, когда были уверены, что станут звёздами куда крупнее, чем стали в итоге.
Обогнув восточную сторону церкви Святого Марка, они повернули на запад, вышли с кладбища и собрались позади церкви. В южной стене было три двери. По опыту они знали, что левая ведёт в сакристию. Правая служит аварийным выходом из нефа. А дверь посередине выводит в небольшой тамбур, откуда лестница спускается в подвал.
По дороге из ресторана Бобби объяснил, как работает полицейский вскрыватель замков пистолетного типа. Он не такой большой, как настоящий пистолет, и не выбивает замок пулями. Вместо ствола и дула у него отмычка, которую нужно вставить в скважину ригельного замка. Потом нажимают на спуск — обычно три-пять раз, — пока все штифты не встанут на линию среза и не освободят ригель. Поскольку некоторые романы Бобби были посвящены преступности и полицейской работе, его добросовестное изучение матчасти познакомило его и с этим устройством, которое он затем раздобыл незаконным путём. В поездках он носил этот инструмент на левой щиколотке, пристегнув ремешком на липучке, — просто на тот случай, если попадёт в руки дурных людей, которые запрут его в комнате без окон, чтобы позже пытать и допрашивать. Выросши в Мейпл-Гроуве, он обзавёлся некоторой паранойей.
Ещё при нём был мини-фонарик, который держала Ребекка, направляя луч на замок. Спенсер же просто стоял и смотрел, а именно так и поступает большинство художников-визуалистов, когда сталкивается с ситуацией, где требуется ловкость в обращении с механизмом.
Они рискнули предположить, что церковь Святого Марка не оборудована сигнализацией. В наши дни церкви на ночь запирали, а часто и днём, если службы не шли, но сигнализацией их оснащали редко. Хотя фанатики и бродили повсюду в рекордных количествах, те, кто жаждал осквернять алтари, были ленивыми кретинами: обнаружив, что двери заперты, они утоляли свою ненависть, бросая кирпич в витраж или мочась на парадную дверь.
Замок поддался. Они вошли внутрь и закрыли дверь за собой, а Ребекка направила узкий луч вниз по бетонным ступеням. Как и в тамбуре, в подвале не было окон, поэтому Бобби щёлкнул настенным выключателем. Внизу зажёгся мутно-жёлтый, неприветливый свет, до поразительности похожий на жуткое освещение у подножия тайной лестницы, которая вела в секретную комнату под амбаром в «Визге, и снова визге». Спенсер, должно быть, тоже уловил это сходство, потому что сказал:
— Это не кино. Нет никакого Джудифейса.
Ребекка в этом не была уверена. Жизнь часто подражает кино, если только речь не о супергероях или о гигантских рептилиях вроде Годзиллы. Может, Джудифейс существовал; может, нет. Однажды она уже ускользнула от него, в продолжении подожгла мерзавца, а в третьем фильме и вовсе прикончила. Поэтому сейчас она собралась с духом, вошла в образ, стала боевой Хизер Эшмонт, самой стойкой и несгибаемой молодой медсестрой в Америке, мысленно призвала вдохновляющую музыку из финальных титров «Визжи во всю, визжи ещё громче» и повела всех вниз по лестнице.
В первой комнате стояли печи, электрощиты и фантастические клубки труб, назначение которых невозможно было бы понять. Из этого помещения вёл коридор, а по обе его стороны находилось по большой комнате.
Правая служила хранилищем церковных записей более чем за сто двадцать лет. Там содержалась целая сокровищница сведений о поколениях прихожан, к которой амиго проявляли не больше интереса, чем коровы — к произведениям Достоевского.
Комната слева была около сорока футов в ширину и пятидесяти в длину. Именно здесь они когда-то нашли десять людей в коматозном состоянии, лежавших на спине бок о бок; это воспоминание, вновь поднявшееся на поверхность, и привело их сюда нынешней ночью.
Сейчас помещение было пустым. Они ходили взад и вперёд, а их голоса отдавались эхом от бетонных стен и потолка, пока они пытались разговором сорвать покровы, скрывавшие подробности их прежнего спуска в эту комнату, когда они были подростками.
Ладно, вот в чём дело: в длинном обмене короткими репликами между более чем двумя персонажами указания, кто именно говорит, могут раздражать — особенно когда не так уж важно точно знать, кто что произнёс. Поэтому, хотя для диктора аудиокниги это и создаст непростую задачу, в дальнейшем обмене репликами указания на говорящего опущены. Читатель волен сам вообразить, кто что кому сказал.
— В те времена у нас не было никакого пистолета для вскрытия замков.
— Он нам и не был нужен. Дверь была не заперта.
— Ты это точно помнишь?
— Да. Кажется, точно.
— Я тоже. Кажется, точно.
— Но почему?
— В смысле, почему она была не заперта?
— Я о другом. Мне интересно…
— Что именно?
— Почему мы вообще сюда пришли?
— Тогда?
— Ага. Тогда.
— Да, в церковный подвал просто так не забредают.
— Не по ошибке.
— Разве что напившись.
— Мы не были пьяны.
— Я и знаю, что не были.
— Тогда почему?
— Наверное, мы нашли какую-то зацепку, которая и привела нас сюда.
— Какую зацепку?
— Чёрт его знает.
— Эй.
— Что? Что такое?
— Ко мне что-то возвращается. Кажется…
— Что? Выкладывай, амиго.
— Кажется, мы за кем-то тайно следили.
— В смысле, за тем, кто пришёл сюда?
— Тогда ни у кого из нас не было водительских прав. И машины тоже.
— Значит, мы следили за кем-то пешком? Так?
— Пешком. Да.
— За кем? За кем мы следили?
— Погоди, погоди, погоди. Мне тоже возвращается. Я вижу…
— Что ты видишь?
— Осень. Прохладно. Безлунно.
— Да. Мы вчетвером идём по Уинклер-стрит.
— Тайно следим за кем-то на Уинклер? Нет, там слишком светло.
— Мы ещё ни за кем не следили.
— А что мы тогда делали?
— «Была ночь в одиноком октябре…»
— Что?
— «В мой самый незапамятный год».
— Это По.
— «У тусклого озера Обер…»
— «В туманной срединной стране Уир».
— «У тёмной заводи Обер…»
— «В лесах Уира, где бродят упыри».
— Вы это серьёзно? Вы двое читали стихи?
— Не читали.
— Мы много чего учили наизусть. Все четверо.
— Да. И иногда обменивались строчками на ходу.
— Зачем? Зачем мы это делали?
— Мы были гиками.
— Мы были безнадёжными гиками.
— Всё было настолько плохо?
— Ты не помнишь?
— Нет. Не помню. Погоди. Может быть. Да! Прохладно, безлунно, По.
— Давай, процитируй.
— Что именно?
— Ну, например, «Спящую».
— «В полночь месяца июня».
— «Стою под тайной луной».
— «Дремотный пар, росист и мглист».
— «Струится с золотой каймы».
— Ты и правда помнишь.
— Мы все помним.
— Ну а помнишь, за кем мы следили?
— Нет, но я помню когда.
— Когда?
— Когда мы дошли до кладбища и увидели белого кролика!
— Он был весь в чёрном.
— Да, но мчался, как белый кролик.
— «Я опаздываю, опаздываю на очень важную встречу».
— Спешил через тёмное кладбище.
— Это был пастор Ларри!
— Да, да! А откуда он пришёл?
— Откуда-то с юга, шёл на север, к церкви.
— Он отпер среднюю дверь сзади и вошёл внутрь.
— Он пробыл в подвале минут пять.
— Когда он вышел, мы прятались за надгробиями.
— Достаточно близко, чтобы слышать, как он бормочет молитву.
— По-моему, это была не молитва.
— Согласен. Не молитва.
— Он бормотал: «Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт».
— Эй, точно. Почему же я помнил именно молитву?
— Может быть, потому что звучал он очень страстно.
— Испуганно и умоляюще.
— Да. Это слово лучше. «Умоляюще».
— Он побежал к пасторскому дому.
— Дверь в церковь осталась не заперта.
— И мы вошли внутрь.
— Мужчины лежали в этой комнате. Десять человек.
— На спине, с открытыми глазами, неподвижные.
— Мы решили, что они в коме или, может быть, даже мертвы.
— Они все были голые. Все ведь были голые?
— Да! Теперь я вспомнил. Совсем голые. Жуть.
— И разве они не…
— Что?
— Разве они не были все на одно лицо? Почти одинаковые?
— Да. И… О боже. О боже. Я в фильме ужасов.
— Что? Что ты вспомнил?
— Они были голые и… как будто недоделанные.
— Да, да. Какая-то грубая недоработка.
— У одного не хватало куска кисти.
— Ни у одного не было яичек. И пениса тоже.
— У одного лицо было без рта.
— Всё какое-то бугристое и едва заметно несоразмерное.
— Я не хочу это вспоминать.
— Слишком поздно.
— Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт!
— Мы снова вернулись к пастору Ларри?
— Разве ты не помнишь?
— Расскажи.
— Они начали доделываться сами.
— Да! Там, где не было рта, начал образовываться рот.
— Ты прав. Мне не хочется в это верить, но ты прав.
— Из комка вместо кисти медленно проросли пальцы.
— Но пениса и яичек всё равно ни у кого не было.
— Может, потому что это была церковь.
— И какой в этом смысл? Никакого смысла.
— Один из них моргнул и повернул глаза к нам.
— Потом другой.
— А потом все они, лёжа там, уставились на нас.
— Этот город обречён! Что мы здесь делаем?
— Спасаем Эрни.
— Да к чёрту Эрни.
— Ты так не думаешь.
— Нет, не думаю. Но хотел бы.
— У нас договор. Один за всех, все за одного.
— Скорее всего, этот договор окажется договором о самоубийстве.
— А если Эрни стал чудовищем?
— Он не стал чудовищем. А если и стал, то он наше чудовище.
В этом зловещем подцерковном своде, сообщив друг другу массу подробностей в быстрой, легко читаемой форме реплик и тем самым избавив нас от громоздких объяснительных абзацев, амиго как один повернулись к самой примечательной детали большой пустой комнаты. В дальнем конце находился сток размером с канализационный люк, и пол слегка уходил к нему под уклон.
В ту роковую ночь, которую они только что вспомнили, они выскочили из комнаты, потянув дверь на себя и захлопнув её. Бобби был полон решимости держать её закрытой, чтобы големы — или кто бы они ни были — не вырвались наружу. Он настаивал, чтобы трое его амиго бежали за помощью. Но никто не хотел оставлять его одного. Они принялись спорить между собой, какие двое останутся с Бобби. Поскольку они были кучкой подростков с ещё не до конца развитыми мозгами и, вдобавок, сами признавали себя гиками, спор затянулся до смешного надолго, особенно если учесть, что демоническая бригада по ту сторону двери подняла ужасающий вой. Клоны, или подменыши, или беглецы из Ада стонали, рычали, визжали, скалились — и вдруг смолкли. Никто не дёргал дверь, не пытался распахнуть её и затащить Бобби внутрь. Осознание внезапной тишины в комнате принесло такую же тишину и в коридор. Пока Бобби крепко держался за ручку, трое его амиго смотрели на дверь с выражением ужаса. Они знали, как в кино всегда разворачиваются такие моменты. Когда чудовище или чудовища внезапно прекращают яриться, значит, сейчас последует последняя атака. Дверь сорвётся с петель, обезглавит по меньшей мере одного амиго, а затем орда набросится на них и начнёт пожирать им лица. Как могло быть иначе? Но всё было иначе. Бобби не мог отпустить ручку, его друзей парализовал страх, однако прошла минута, потом пять минут. Подростки, даже гики, а пожалуй, особенно подростки-гики, очень не любят выглядеть глупо или трусливо перед девчонками, даже перед до крайности непривлекательными девчонками. В то время истинная внешность Ребекки Крейн всё ещё оставалась неразгаданной для её товарищей, потому что её прелести были скрыты под объёмистыми костюмами из сэконд-хэнда и тем или иным видом жутковатого грима. И всё же Ребекка была девочкой, а Бобби Шэмрок — мальчиком, и перед ним маячила ужасающая перспектива эпического унижения, унижения, способного изменить жизнь, такого позора, что впору бросаться с моста; поэтому после ещё одной минуты тишины он открыл дверь. Комната была пуста. Ни следа десяти голых мужчин. Даже пальца, ползающего в поисках кисти, и того не было; ничего подобного. Амиго, конечно, испытали облегчение, но в некоторой степени и разочарование тоже.
Теперь, два десятилетия спустя, трое из четверых друзей стояли вокруг стока у дальнего конца длинной комнаты. В диаметре он был около ярда. В железной крышке имелись квадратные отверстия по дюйму каждое. Возможно, церковный подвал в редких случаях затапливало. Луч мини-фонарика не позволял разглядеть ничего в глубине стока.
Теперь, как и в ту ночь, когда им было четырнадцать, стало очевидно: легионы дьявола — или кем бы ни были те существа — отступили именно через этот сток. Скорее всего, и в церковь они пришли тем же путём.
— Кто они были?
— Откуда они пришли?
— Куда они ушли?
— Где они были все эти двадцать лет?
— Они вообще были настоящими?
— Ты хочешь сказать, что нам всем троим привиделось одно и то же?
— Нет, но правда ли это? Правда ли, что всё было именно так?
— Должно быть, правда. Мы все вспомнили одно и то же.
— А вдруг это ложное воспоминание, внедрённое тем, кто стёр у нас из памяти то, что произошло на самом деле? Вдруг то, что произошло на самом деле, было ещё хуже и ещё страннее?
— Что может быть хуже и страннее?
— Страннее десяти голых бесполых клонов? Ничего. Но ведь должно же быть какое-то другое объяснение тому, что мы видели той ночью?
— Казалось бы, должно, правда?
Большинство людей, столкнувшихся с Неведомым — с большой буквы Н, — сомневаются в своём опыте и проходят через период отрицания, в течение которого пытаются как-то объяснить происшедшее и вернуть своей жизни ощущение нормальности; именно такими вещами часто заполняют две-три серии десятисерийного сериала Netflix. Вместо того чтобы утомительно долго пересказывать эту стадию, мы лучше продолжим убивать главных героев, пока не останется одна Ребекка, — если, конечно, всё действительно пойдёт именно так. Жизнь иногда подражает кино, но будь это всегда правдой, Земля уже сотни раз была бы уничтожена в разных катаклизмах.
— Нужно поговорить с пастором Ларри.
— Поговорить? Да его нужно выпотрошить вопросами до основания.
— Только не сегодня ночью. Надо действовать осторожно.
— Да. Нам совсем не хочется проснуться там же, откуда начали, — без всякой памяти о возвращении в Мейпл-Гроув, а Эрни всё так же в коме или уже мёртв.
— Уже поздно.
— Я слишком вымотан, чтобы соображать.
— Надо вернуться в мотель, поспать и с утра начать заново.
— Они называют это «мотор-отелем».
— Чтобы брать больше денег.
— Зато у них бесплатный континентальный завтрак.
— Я глубоко тронут.
Скоро трое амиго окажутся в своих кроватях, в отдельных номерах, где их уже ждут дурные сны — а может быть, и нечто похуже.