Век был временем столь стремительных перемен, что многих они дезориентировали до такой степени, что справляться с жизнью люди могли лишь с помощью лекарств. Поэтому нет ничего удивительного в том, что за те годы, пока трое амиго отсутствовали в Мейпл-Гроуве, пиццерия «У Адорно» превратилась в ресторан «У Адорно» с полным меню итальянских блюд в дополнение к их легендарной пицце. Заведение увеличилось вдвое. Крапчатый виниловый пол заменили керамогранитной плиткой под известняк. Исчезли красные столы из формики на хромированных ножках; теперь здесь стояли столы неизвестной конструкции, накрытые белыми скатертями. Красную кожзаменительную обивку кабинок сменили на чёрную; даже столики между двумя встречными диванчиками были задрапированы белым, а между кабинками появились новые панели из матового травлёного стекла, дающие хоть какое-то ощущение уединения. Исчезла и прежняя система с самовольной рассадкой: теперь гостей встречала хостес, а официанты носили чёрные брюки, белые рубашки и белые фартуки. Не могло быть уже ни малейшего шанса, что пиццу здесь по-прежнему продают по кускам.
Поскольку в старые времена «У Адорно» была убежищем для четверых амиго, Спенсер Трудав почувствовал позыв запротестовать против нового «У Адорно», заорав Нееееет, пока хостес вела их к кабинке, но сдержался. Хотя он писал странные, отталкивающие сюжеты загадочной природы, которые восторженные критики называли «самыми захватывающими изображениями экзистенциального отчаяния, когда-либо перенесёнными на холст», сам Спенсер был традиционалистом, когда не пребывал в состоянии фуги. Перемены его тревожили, и к прогрессу, который праздновали столь многие, он относился с подозрением. Атомная бомба была прогрессом по сравнению с прежними, менее мощными взрывчатыми веществами, а потом появилась водородная бомба, а в последнее время — сверхзвуковая водородная бомба, способная взорвать мир на двадцать две минуты быстрее. Ветряная и солнечная энергетика истребляли целые виды птиц; добыча и переработка редкоземельных минералов, необходимых для обслуживания этих отраслей и производства миллиардов литиевых батарей, за одно десятилетие создавали более разрушительное загрязнение, чем было при использовании ископаемого топлива за последние полвека. Теперь, когда пиццерия «У Адорно» стала рестораном, миру можно было навязать любую перемену; могло случиться что угодно. Что угодно.
Спенсер и Бобби сели на один диванчик в кабинке, а Ребекка — на другой. Положив перед ними три меню, хостес сказала:
— Парик и очки — это неплохо, мисс Крейн, но ваш идеальный нос вас выдаёт. Вам бы добавить к маскировке плохой нос — может, с крючком или какой-нибудь приплюснутый на вид.
Ребекка поблагодарила её за совет. Официантка подмигнула Бобби. Спенсеру сказала: «Классная шляпа». И ушла.
— Я не собираюсь снимать шляпу, — сказал Спенсер с твёрдостью человека, который знает свои права. — Я одолжил её Эрни, чтобы вывести его из больницы, но больше снимать не буду, даже за ужином.
— Никто и не просит тебя снимать шляпу, — заметил Бобби.
Спенсер оглядел ресторан.
— Когда мы ходили сюда детьми, парни были в бейсболках, вязаных шапках, стетсонах, соломенных шляпах — в чём угодно, — но теперь это уже не такое место. Здесь, кроме меня, никто не сидит в шляпе за ужином, но мне всё равно.
— Да всем всё равно, — заверила его Ребекка.
— Я, может, даже спать в шляпе буду.
— Тем лучше для тебя, — сказала она.
— Они испортили хорошую вещь.
— Еда, наверное, всё равно вкусная, — сказал Бобби. — Здесь чудесно пахнет.
— Всем обязательно надо менять то, что менять не нужно. Взять хотя бы ту стену.
Бобби посмотрел туда, куда указывал Спенсер.
— И что с ней?
— Раньше на той стене была огромная, чёрт возьми, великолепная фреска.
— Ой, а я и забыла про фреску, — сказала Ребекка. — Пизанская башня, Колизей…
— Арка Константина, Пантеон, — подхватил Спенсер.
— Волчица кормит Ромула и Рема, — вспомнил Бобби.
— Легионы Цезаря идут на войну, — сказал Спенсер, — фонтан Треви и то, что мы считали писсуаром, но боялись спросить у мистера Адорно. — В его голосе звучала густая ностальгия с примесью скорби. — Всё исчезло. Теперь там просто голая стена. Изменили.
Они на мгновение умолкли, а потом Бобби сказал:
— Мне жаль, что всё так вышло с твоей мамой. Я знаю, тебе до сих пор больно.
— Спасибо, амиго. Мама всё ещё живёт в Новом Орлеане. Теперь она зовёт себя Констанина де Форней. Никогда не пишет.
— А как твой отец?
— Через шесть лет у него право на условно-досрочное. Я так никогда и не пойму, как он прошёл путь от основания церкви до ограбления инкассаторских броневиков. Наверное, он был не тем, кем я его считал. У него была тайная сторона.
— Ну, — мягко сказал Бобби, — церковь-то была не совсем церковь в обычном понимании.
С той теплотой, которая была для неё естественна ещё до того, как она научилась изображать сострадание и очаровывать публику, Ребекка сказала:
— Милый, не вешай всё только на отца. Та стриптизёрша, Венера Порифера, на него дурно влияла.
— И была потная, — добавил Бобби.
— Она не хотела быть потной, — сказал Спенсер, — и это была не вонючая и не противная потливость.
Он не любил унижать людей за то, что от них не зависит: за маленький рост, худобу, бородавку на носу — или за то, что человек потеет безо всякого усилия. В юности ему и без того досталось больше, чем многим: над ним насмехались из-за больших ушей, маленьких рук и из-за того, что он играл на флейте-пикколо в школьном оркестре, пока там не решили, что пикколо им больше не нужна.
— Наверное, ужасно тяжело навещать отца в тюрьме, — с нежностью сказала Ребекка.
— Я его не навещаю. Он отказывается внести меня в список разрешённых посетителей. Последний раз я видел его тринадцать лет назад. Я тогда приехал из Чикаго навестить Эрни и решил заглянуть в пасторский дом — просто посмотреть, всё ли у папы в порядке. А он был на собрании с двенадцатью дьяконами. Все в чёрных рясах, с оленьими рогами и козлиными масками. Я не задержался. По правде говоря, когда его посадили, я испытал облегчение. Знаю, ужасно так говорить об отце.
— Ничего ужасного, — заверил Бобби, а Ребекка сказала:
— Это не ты бросил семью. Это семья бросила тебя.
К столу подошёл веснушчатый рыжеволосый официант, на вид необычайно ирландский для человека, работающего в итальянском ресторане. Он представился Вито, что казалось очевидной ложью. Он спросил, не желают ли они воды — в бутылках или из-под крана, без газа или с газом, отечественной или импортной, со льдом или безо льда, с ломтиком лимона или просто так, — и не хотят ли заодно коктейль. Выбор водных опций был так велик, что амиго от воды отказались вовсе и заказали две бутылки каберне-совиньона Caymus, чтобы вторая успела подышать, пока они будут расправляться с первой. После событий этого дня они не рассчитывали заснуть без алкоголя. Вито заверил их, что они сделали превосходный выбор, как будто обычно пили вино из коробки и лишь недавно скопили достаточно денег, чтобы позволить себе что-то получше. Затем он удалился с улыбкой, возможно уже прикидывая будущие чаевые.
Немного расслабившись под Caymus, Бобби спросил:
— Имя Уэйн Луис Хорнфлай вам ничего не говорит?
По Спенсеру прошла дрожь ужаса, но из его повреждённых хранилищ памяти она ничего не вытряхнула.
Когда Бобби произнёс «Хорнфлай», рука Ребекки судорожно дёрнулась, из бокала выплеснулась струйка вина, и на мгновение она стала такой же, как в «Визге», когда бежала по залитому лунным светом кукурузному полю, спасая свою жизнь от преследующего её Джудифейса. Потом она поставила мокрый бокал и вытерла чашу и ножку салфеткой.
Салфетки были белые, полотняные. Спенсеру страстно захотелось тех бумажных салфеток, какие подавали в старом «У Адорно». Квадратные, с крошечными изображениями кусочков пиццы по всем четырём сторонам. Он ясно видел одну такую салфетку внутренним взором, а потом увидел картонную подставку с логотипом Coca-Cola, которые в прежнем «У Адорно» бесплатно получали от газированной компании и клали на красную столешницу из формики, когда подавали холодный напиток в запотевшем стакане. Потом он увидел соломинку в бумажной обёртке — и собственные пальцы, с почти эротической деликатностью снимающие с неё бумагу. Он, возможно, и дальше путешествовал бы по воспоминаниям об «У Адорно» прошлого, если бы здесь, в «У Адорно» настоящего, Бобби не сказал:
— Для тебя это имя что-то значит, да? «Хорнфлай» что-то значит.
Некоторым читателям, возможно, будет трудно поверить, что дрожь ужаса способна отправить Спенсера в путешествие по прозаическим воспоминаниям о бумажных салфетках, рекламных подставках и соломинках для газировки. Однако следует помнить, что он был художником-визуалистом и чаще вспоминал моменты своей жизни образами, а не словами. Это одна из многих черт, из-за которых художники кажутся всем нам чудаками: стоят с отвисшей челюстью и смотрят в пустоту, прокладывая себе картинками путь к тому или иному выводу.
— Хорнфлай! — сказала Ребекка, окончательно выдёргивая Спенсера из задумчивости. — Уэйн Луис Хорнфлай. Я не знаю, кто это, но, когда ты произнёс это имя, я увидела Энтони Перкинса в «Психо», Белу Лугоши в «Дракуле», Бориса Карлоффа во «Франкенштейне» и Энтони Хопкинса в «Молчании ягнят».
Пожалуй, стоит отметить, что Ребекка как актриса кино и телевидения тоже была, в некотором смысле, визуальным художником и по-своему не так уж отличалась от Спенсера Трудава в том, как она обрабатывала информацию. В отличие от живописи, актёрское ремесло требует речи, и этого у Ребекки тоже было в избытке, как вы скоро увидите.
— Бобби, ты произнёс это имя — и у меня живот свело, сжало в кулак, и мне показалось, будто сердце остановилось, хотя, конечно, не остановилось, но я не могла дышать, правда не могла. На миг у меня закружилась голова, будто эта кабинка — вращающаяся гондола на карнавальном аттракционе. Уэйн Луис Хорнфлай — это кто-то, кого мы когда-то знали, какой-то мерзавец или псих. Но будь всё проклято, я не могу ничего о нём вспомнить. Мои воспоминания о нём стёрты, а может, вытеснены, но кем? Почему? Что это значит?
— В лабиринте нашего прошлого, — сказал Бобби, — за каждым поворотом нас поджидает нечто похуже Минотавра.
Будучи писателем, он часто мыслил метафорами, хотя обычно они у него выходили получше этой.
— Погугли его, — сказал Спенсер.
— Он не гуглится.
— В гугле можно найти любого.
— Я пробовал. Если Уэйн Луис Хорнфлай когда-либо существовал — а мы все точно знаем, что существовал, — он прошёл по миру, не оставив следа. Это имя пришло ко мне в самолёте, когда мы попали в необычайно сильную грозу. Хорнфлай. Меня от него охватывает ужас.
— Гроза? — спросила Ребекка. — То есть молния как-то с ним связана?
— Может быть.
Они молча сидели, укрываясь в вине.
Ресторан заполнился людьми. Спенсеру многие посетители казались учёными и математиками. Ничего гламурного в них не было. Очки встречались сплошь и рядом. От них веяло высокомерием, самодовольством, как будто они знали то, чего простым смертным знать не дано. Некоторые были при защитных кармашках для ручек в нагрудных карманах рубашек и хорошо снабжены шариковыми ручками. Одевались они несколько лучше местных, но всё же были слегка неряшливы. Один был в чёрной футболке с белой надписью: «Эйнштейн тебе не Билл Най», имея в виду телевизионного популяризатора науки Билла Ная. Спенсер был почти уверен, что сумеет отличить сотрудников Института Кеппелуайта от обычных горожан.
Потом Бобби сказал:
— Я всё думаю о церкви Святого Марка. О тех телах, что лежали рядами в подвале. Может, наш разум соединяет кусочки головоломки. Может, те тела в подвале как-то связаны с Хорнфлаем.
Вито вернулся спросить, решили ли они, что будут есть на ужин. Решили. Он принял заказ. Процедура прошла без происшествий. Вито удалился — если, конечно, его и впрямь звали Вито.
— После ужина, — сказал Бобби, — надо пойти в церковь Святого Марка, когда закончим здесь.
— Что? — сказал Спенсер. — Сегодня ночью?
— Именно в это время я, как правило, и заканчиваю ужинать, — подтвердил Бобби.
Ребекка сказала:
— Церкви уже не открыты круглосуточно, как когда-то. Теперь вокруг слишком много сумасшедших, которые хотят что-нибудь испортить или осквернить. Церковь Святого Марка наверняка заперта наглухо.
— Я могу попасть куда угодно, — сказал Бобби.
— Это как?
— Потому что я романист, который писал о взломщиках и изучал матчасть.
Вито принёс еду. Она оказалась добротной и вкусной. В некоторых романах трапезы описываются с сочной подробностью и поэтическими оборотами, чтобы лучше создать атмосферу сцены. Только не в этом.
— Ладно, — сказала Ребекка, — значит, мы едем в церковь, потому что Эрни не умер, хотя очень даже похож на мёртвого, и, может быть, если мы вовремя ничего не предпримем, он умрёт уже по-настоящему, а больше нам всё равно некуда податься. Но что мы надеемся там найти, ребята? Вы же не думаете, что на полу в подвале будут лежать десять мертвецов, выстроенных в ряд?
— Может, и не будут, — сказал Бобби. — Но там будет что-то — зацепка, след, — потому что эта церковь и до той ночи была странным местом.
Ребекка нахмурилась, но это выражение ничуть не умаляло её красоты. Спенсер был почти уверен, что ничто не способно сделать её менее привлекательной. Если бы вы случайно наткнулись на неё в пещере — скорчившуюся, покрытую грязью и кровью, жадно пожирающую целый мешок котят с лицом, искажённым безумным ликованием, — она всё равно была бы прекрасной, изящной, грациозной. Такой уж дар. По словам Ребекки, иногда это бывало и проклятием — например, когда режиссёр фильма, одурманенный ЛСД и фенциклидином, захотел отрезать ей голову и навсегда сохранить её в своей морозилке. Но, будучи человеком приземлённым и честным, она признавала, что внешность, какой она обладает, даёт столько преимуществ, что ради неё стоит даже риск обезглавливания.
Хмурясь с изысканной красотой, Ребекка попросила Бобби уточнить:
— Странным? Что именно было странного в церкви ещё до тех тел?
— Ну, хотя бы пастор Ларри.
— Ах да. Точно. Я почти забыла. Пастор Ларри.
Перед внутренним взором Спенсера одна за другой повернулись семь физиономий, словно нарисованные на вращающемся барабане. Четыре принадлежали Ларри, с которыми он дружил: Дженкинсу, Экстайну, Блоку и Фукагами. Потом возникли Ларри из «Трёх балбесов», золотистый ретривер Ларри, живший у соседей в Чикаго, и, наконец, пастор Ларри. У преподобного было круглое лицо и светлые волосы, тонкие, как у младенца. Голубые глаза слезились, словно он без передышки скорбел о падшем состоянии человечества. И всё же рот его был изогнут в вечной полусонной полуулыбке — и во времена радости, и во времена трагедий, — будто его одинаково забавляли и триумфы, и беды прихожан, хотя никто не мог припомнить, чтобы он хоть раз действительно смеялся.
— Никогда не любил пастора Ларри, — сказал Спенсер. — И не понимаю, почему Эрни к нему тянуло, даже если это страшно бесило Бритту. Надеюсь, сегодня мы его не увидим.
Ребекка сказала:
— Может, его уже нет в церкви Святого Марка.
— О, думаю, он всё ещё там, — не согласился Бобби. — Ему сейчас, наверное, всего лет пятьдесят пять. И он не из тех харизматичных проповедников, которых церкви по всей стране интригами пытаются переманить.
— Даже если он не имел никакого отношения к тем телам, — сказал Спенсер, — в нём всё равно есть что-то изломанное.
Он коснулся своей шляпы-поркпай, словно отгоняя зло, как паломник касается святыни.