Это дом, в котором две жизни были прожиты так хорошо, с такой любовью и в таком духе покоя, что Виду здесь никогда не одолевает одиночество. Её ушедший дядя существует не только в её памяти, но словно бы и по-прежнему живёт в каждой комнате — в воспоминаниях, ярких, как явления.
Даже когда, как сейчас, она находится на россыпном прииске, дом не кажется пустым. Если бы вор вломился сюда, будучи уверенным, что жильё оставлено без присмотра, он, возможно, сделал бы шаг за порог, остановился, убедился, что ошибся, и отступил бы, не желая рисковать встречей.
Это не значит, что в доме водятся призраки, потому что это не так. До сих пор в этих стенах умер только Огден — мирно, во сне. Как бы сильно он ни любил этот мир, жил он в ожидании другого и не был из тех, кто станет цепляться за это место — ни из тоскливой привязанности, ни из страха.
И всё же годы, богатые любовью, смехом, состраданием и добротой, способны наполнить дом странной аурой собственной жизни, звучным отголоском, который обращается не к слуху, а к сердцу. Есть особые места и вещи, к которым тянутся люди с тонкой душевной организацией.
Запечатанная в ярко-жёлтую подарочную фольгу и ни разу не открытая, коробка хранится на верхней полке платяного шкафа в спальне с тех пор, как незадолго до своего двадцать восьмого дня рождения Вида получила её, — вот уже много месяцев. Время от времени она снимает её с полки и гадает, что внутри. Она не вскрывает упаковку, потому что тихий, едва слышный голос говорит ей, что одного желания узнать недостаточно. Нужно дождаться, пока она почувствует острую необходимость узнать, — тогда содержимое будет значить для неё больше. Даже когда этот голос ставит её в тупик, она уже научилась к нему прислушиваться.
Коробка, шкаф, дом ждут её возвращения.