Когда Виде ещё нет и пяти лет, дядя Огден приезжает за ней в Лос-Анджелес. Её отец, Луис, двадцатисемилетний полицейский, погиб при исполнении служебных обязанностей. Мать она не знала никогда — та умерла, рожая её. Их семья редела из поколения в поколение, и взять девочку к себе, кроме единственного оставшегося дяди, больше некому; а он на самом деле не просто дядя, а двоюродный дедушка — брат её бабушки по материнской линии.
Огдену семьдесят один, он высок и крепок. Если бы не снежно-белые волосы и лицо в морщинах, он выглядел бы так, словно мог сниматься в той старой картине «Убить пересмешника». Его внушительная жизненная сила, прямой взгляд, терпеливые манеры и привычка говорить прямо и кратко, используя молчание так, будто и оно само — слово, пугают бюрократов из службы опеки, которые предпочли бы отказать ему в праве на ребёнка хотя бы для того, чтобы лишний раз подтвердить собственную власть. Однако в завещании отец Виды оставляет Огдену всё и настойчиво выражает волю, чтобы дочь передали именно ему. Никто не может утверждать, будто Огден стремится взять девочку из-за денег, которые приходят вместе с ней. После выплаты ипотеки и прочих долгов её наследство составляет всего шестнадцать тысяч долларов. Проводится слушание, во время которого решимость старика исполнить просьбу Луиса убеждает и судью, и вершителей этой системы в том, что он измотает их своей настойчивостью, если они не откажутся от желания обречь девочку на мучительную череду приёмных домов.
Хотя Огден мог бы добраться с ней до своего горного дома за два дня, он растягивает поездку на четыре, по пути на пикапе Ford F-1 показывая Виде чудеса природы и даря ей простые, но прелестные радости, прежде ей незнакомые. Контактный зоопарк. Церковная ярмарка, где он бросает бейсбольные мячи в кегли и выигрывает плюшевого медведя. Первый в её жизни снег и первая игра в снежки.
Наши воспоминания о раннем детстве далеко не неизгладимы; они тускнеют, пока к поздним подростковым годам, а то и раньше, не становятся похожи на пожелтевшие фотографии из прошлого века. И всё же, хотя о своём героическом отце Вида помнит немного, а о доме, где жила с ним, не помнит вовсе ничего, воспоминания о том путешествии из Лос-Анджелеса остаются у неё яркими и спустя более чем двадцать лет.
К тому времени, когда дядя Огден привозит её домой, она уже знает: теперь она в безопасности и он никогда её не подведёт.
Дом в лесу словно взят из сказки. Проходит немало недель, прежде чем он начинает казаться более настоящим, чем волшебным. Но годы идут, а это место по-прежнему хранит для неё — и всегда будет хранить — тихое очарование.
Готовясь к приезду Виды, дядя поставил в библиотеку второе кресло и вторую лампу. Под окном стоит односпальная кровать с кремовым шенилловым покрывалом, а в ногах у неё сложено прекрасное узорчатое одеяло Pendleton в мягких голубых и серых тонах с густо-красными вкраплениями. Долгие годы по вечерам они сидят в этой комнате, и он читает ей вслух. Когда она подрастает, каждый устраивается со своей книгой, и их объединяет общее, уютное молчание. Тринадцать лет, в первобытные ночи, когда совы вопрошают, а волки славят луну, она спит здесь; то её убаюкивает дробь дождя по крыше, то шелестящий ветер, несущий снег через горы, — она спит; и в тихую погоду, и в бурю она спит, окружённая удивительными людьми, живущими на страницах книг, которыми заставлены все стены этой комнаты. Когда ей снятся души из этих историй, ей кажется, что самые добрые из них стерегут её; а недобрых она не боится, потому что это дом её дяди, куда злые не смеют выйти из своих глав.
Если первый взгляд на новый дом и очаровал Виду — а так оно и было, — если библиотека-спальня привела её в восторг — и в этом не могло быть сомнений, — то мастерская дяди заинтриговала её ничуть не меньше, чем покои старого волшебника и провидца. Таинственные инструменты и приспособления на его верстаке — доп, лупа гранильщика, галтовочно-полировальная машина, разные шлифовальные станки, маленький станок с алмазным диском, — были загадочны, но сильнее всего будоражило воображение содержимое неглубоких ящиков в его шкафчике с работами.
Одни ящики были выстланы чёрным бархатом, другие — белым, и все разделены на отделения. Драгоценные камни — рассортированные по виду, размеру и цвету — лежали на том бархате, который лучше всего подчёркивал их красоту. Примерно две трети были маленькими, но попадались и такие крупные, что из них можно было бы вырезать центральные камни для кулонов, брошей и колец. Сапфиры были нескольких цветов — оттенков зелёного, жёлтого, синего и красного. Были здесь и другие камни: топазы, гранаты, аметисты и хризобериллы.
В природном виде камни тусклы по сравнению с теми, что уже огранены и отполированы, но юную Виду ослепляют и те и другие. Поначалу ей кажется, что дядя, должно быть, богат. Позже она узнаёт, что россыпная добыча таких самоцветов, включая их подготовку к продаже мастерам, делающим украшения и декоративные вещи, может надёжно обеспечивать жизнь среднего класса и позволять вольному старателю вроде Огдена понемногу откладывать сбережения — пока не иссякнет месторождение; однако разбогатеть по-настоящему он сможет лишь в том случае, если найдёт несколько исполинских камней ослепительной чистоты и без досадных включений, а это маловероятно. А пока остаются тяжёлый труд на россыпном прииске и долгие часы в мастерской.
В первую ночь в новом доме, несмотря на весь восторг, который вызвало у неё это место, она плачет по погибшему отцу, пленённому её снами и навсегда лишённому возможности узнать радости её новой жизни. Однажды она просыпается и видит, что лампа для чтения зажжена вполнакала. Дядя сидит в кресле и смотрит на неё. Может быть, он и вправду какой-то волшебник и провидец, потому что знает, какую муку приносит ей сон. Голос у него успокаивающий, на низких нотах гулкий.
— Всё хорошо, дитя. Теперь он в безопасности и знает, что ты тоже.
Когда она снова соскальзывает в сон, отец приходит проститься. Он уходит в гранёный свет драгоценного камня, который сияет ярче оттого, что он теперь внутри него. По крайней мере в ту ночь она больше не плачет во сне.