В тот августовский понедельник прошлого года Вида оставляет машину в кармане у дороги и последнюю четверть мили проходит пешком до дома Слайков.
Хотя она не гордится этим даром природы, ей известно, что мужчины находят её исключительно привлекательной. Чтобы понимать, какие фантазии занимают самовлюблённых подростков вроде Моргана, ей не нужно было ходить в обычную школу. На ней белая футболка, без лифчика, выцветшие обрезанные джинсовые шорты, бледно-голубые кроссовки и белые носки до щиколотки. Волосы собраны в хвост, и она вполне может сойти за старшеклассницу; Вида уверена, что и вести себя сумеет достаточно убедительно, чтобы поддержать эту маскировку. Насколько ей известно, раньше мальчишка её никогда не видел.
Вида поднимается на крыльцо, нажимает на звонок, ждёт и звонит снова. Как раз в тот миг, когда она начинает думать, не ушёл ли парень из дома, пока она была в пути, дверь открывается.
Морган босой, без рубашки, в выцветших джинсах. Взъерошенные волосы, тяжёлые веки и мягкий рот подсказывают, что звонок буквально выдернул его из постели и он ещё не вполне проснулся.
Представляя, как могла бы говорить чирлидерша со школьным квотербеком, Вида произносит:
— Привет. Я Конни Купер. Мы тут выше по дороге поселились. Решила зайти познакомиться.
Он смотрит на неё в полном недоумении и проводит ладонью по лицу, словно хочет стряхнуть паутину, в которую вляпался.
— Познакомиться?
— Ну да. Мы же вроде как соседи и всё такое. Ну, не прямо за забором, конечно, а где-то милях в полутора отсюда, но тут вообще соседей не так уж много. У тебя на ящике написано «Слайк». А как тебя зовут?
Он всё ещё выглядит озадаченным, неуверенным, но туман в голове у него слегка рассеивается, когда он медленно и беззастенчиво оглядывает её с ног до головы. Вернувшись взглядом к её глазам, он говорит:
— Морган Слайк.
— Классное имя. Моя любимая порода лошадей — морган. До переезда у меня был такой. Красавец. И сильный ужасно.
Всё это ложь, но пришла она сюда не для того, чтобы говорить правду.
Он смотрит мимо неё, в сторону подъездной дорожки.
— А где твои колёса?
— Я пешком. Я вообще много хожу. Только что раздобыла карты здешних троп. Тут, похоже, отличные места для походов. Люблю держать себя в форме.
— Ты имя сказала, — вспоминает он.
— Конни Купер. Друзья зовут меня Сиси.
Он выглядит так, будто способен простоять здесь весь день, пребывая в ступоре, и Вида пытается изящно проложить себе дорогу внутрь, слегка его поманив:
— А ты в отличной форме. Я, когда ездила в город туда-сюда, видела тебя во дворе, видела, как ты тренируешься. Ты что, в футбольной команде? Осенью я буду в выпускном классе в старшей школе Лонг-Вэлли.
Она не может понять, сомневается он в её словах или просто у него между ушей стоит слишком тормозной компьютер. Когда он снова проводит рукой по лицу, до неё доходит, что он уже с утра — в девять часов — чем-то основательно накачан.
— Я на второй год осталась, — добавляет она, — вляпалась в одну хреновую историю. Не дождусь, когда уже покончу со всей этой школой.
Он чуть выпрямляется.
— Учителя с ней покончили ещё сто лет назад. Им вообще насрать. Теперь всё это просто отсидка, и для них, и для нас.
— Это уж точно правда.
— Отсидка.
Когда он так и не приглашает её войти, она говорит:
— Может, я хоть с твоими предками поздороваюсь.
— Ну, типа познакомишься.
— Ага.
— Дома никого, кроме меня.
Она склоняет голову набок.
— Тогда чего это я торчу тут на крыльце? Боишься меня, Морган Слайк?
Он настолько выплывает из тумана, что даже улыбается.
— Может, и боюсь.
Он отступает в сторону.
— Может, хочешь зайти на завтрак, Сиси?
Входя в дом, она спрашивает:
— Ты готовить умеешь?
— Понедельничный завтрак — дело особое. Понедельничный завтрак — это не про готовку.
Он закрывает дверь и идёт обратно по коридору.
Следуя за ним, она спрашивает:
— А про что тогда понедельничный завтрак?
Кухня обставлена в нарочито деревенском стиле. Узловатый сосновый стол, четыре стула с подлокотниками и зелёными подушками на завязках.
— Согрей стул, — говорит он.
Из шкафа он достаёт два высоких стакана и ставит на стол.
— Я праздную мимозами.
— А что празднуешь?
— Понедельник.
Он открывает холодильник.
— Понедельник — мой праздничный день.
Он вынимает с дверцы пакет апельсинового сока и несёт его к столу.
— А почему понедельник? — спрашивает она.
— Выходные — чтобы бабки делать. Понедельник — чтобы заниматься тем, ради чего я их делаю.
Наливая каждому по полстакана апельсинового сока, она спрашивает:
— А где ты по выходным работаешь?
— Везде понемногу, — отвечает он, открывая встроенный под столешницу винный холодильник и доставая бутылку охлаждённого шампанского. — Работаю тут и там, где придётся, где есть работа по моей части.
— И что это за работа такая?
— Такая, где платят много, а ты даже не вспотеешь.
— И сколько мне даётся попыток?
— Сколько тебе даётся попыток?
— Ну, угадать, чем ты занимаешься.
— Я уже сказал, чем.
— Поняла. Ты у нас человек-загадка.
Ему нравится, как это звучит.
— Точно! Я человек-загадка, Сиси Купер.
Он берёт кухонное полотенце рядом с раковиной.
Снова подойдя к столу, он молча пытается открыть шампанское. Проволочная уздечка, удерживающая пробку, устроена проще некуда, но он долго с ней возится, а потом с рычанием срывает и отбрасывает в сторону. Явно не в том состоянии, чтобы управляться с тяжёлой техникой.
Он выдёргивает пробку. Из горлышка тут же вырывается густая белая пена и течёт по бутылке прямо в полотенце.
Морган ухмыляется ей.
— Вот точно так же всё выглядит, когда кончаю я.
— Уже хвастаешься, — говорит она, пока он разливает шампанское.
Из хлебницы он достаёт упаковку булочек с корицей, покрытых глазурью и посыпанных пеканом. Разрывает упаковку и кладёт её на стол.
Он садится напротив. Они чокаются стаканами и отпивают мимозу.
— А что твои мать с отцом скажут насчёт шампанского?
— Они мне ни про мои понедельники, ни вообще ни про что не вякают. Знают, что лучше не лезть.
— Научи, как добиться от родителей такой лафы. Мои всё время ко мне цепляются.
— Хочешь знать?
— Мне нужно знать.
— Две вещи. Во-первых, они должны тебя бояться. Так бояться, чтобы на дверь своей спальни поставили засов, чтобы могли спать. Во-вторых, должны знать, что это не навсегда, что ты свалишь и больше не вернёшься.
— Твои родители правда тебя боятся?
— Ещё как должны.
— И как ты этого добился?
— Они не устанавливают правила, я не создаю проблем. Уже года три так.
Когда Морган вытаскивает из упаковки булочку с корицей, Вида спрашивает:
— А ты не боялся, что тебя куда-нибудь отправят на перевоспитание?
Он смеётся и машинально сжимает булочку, так что часть крошек сыплется на стол.
— Видишь ли, я сочинил историю, будто мой старик домогается меня с пяти лет, а она всё знала и позволяла ему это делать. Отрепетировал до одури, устроил им целое представление. Я был так убедителен, что они до усрачки боятся: вдруг я в одно прекрасное воскресенье зайду в их чёртову церковь и заору об этом на весь зал, во всех мерзких подробностях, переверну их скучную жизнь и ту репутацию, которой они так дорожат.
Откусив половину булочки и энергично жуя, он слушает, как Вида говорит:
— Ты их правда ненавидишь.
С набитым ртом он отвечает:
— А почему мне их не ненавидеть?
— Они тебя били?
Он шумно сглатывает.
— Да хрен там. Эти два слабака и пальцем меня тронуть не посмели бы.
— Я имею в виду, когда ты был маленький.
— Они же приволокли меня в этот больной мир, разве нет? Этого уже довольно, чтобы их ненавидеть, как думаешь?
— Мир и правда дерьмовый.
— По всем шести статьям. Я не просил себя рожать. Они натрахали меня в этот мир, командовали мной, таскали в церковь, пытались слепить из меня такого же коленопреклонённого, как они, и то, что я сделал с этими двумя ничтожествами, — это ещё не половина того, чего они заслужили.
Хотя Вида и ожидала, что Морган окажется трудным подростком, этот мальчишка зашёл гораздо дальше, чем она предполагала, будто прибыл на Землю с тёмной стороны луны. Попасть в этот дом, возможно, оказалось куда проще, чем выбраться из него невредимой.
— Всё нормально, Морган. Я понимаю, о чём ты, но сама я пока до такого не дошла. Я про моих паршивых родителей. Надеюсь, когда-нибудь жизнь им врежет, но не я буду это делать. Я просто хочу уйти и оказаться подальше.
Он пристально смотрит на неё, доедая булочку и запивая её мимозой. В кухне полумрак, но зрачки у него крошечные, словно он стоит на ярком солнце, — видимо, из-за той дряни, с которой и начал этот свой праздничный день. Мир, должно быть, кажется ему куда темнее, чем ей.
— Хочешь, я их для тебя уберу? Ты в это время будь где-нибудь с алиби. Я всё проверну — как призрак, без следа.
— Господи, — говорит она.
— Я серьёзно.
— Похоже, что серьёзно.
— Абсолютно серьёзно.
— Это было бы нечто.
— Правда ведь? Вот это было бы нечто, а?
Его несёт. Какая бы дрянь ни подняла его сейчас на восемь миль над землёй, она делает его непредсказуемым и опасным.
Выдерживая его взгляд, Вида начинает дышать чаще и поверхностнее — будто его предложение её возбуждает.
— Дай мне подумать.
— Подумай. Я тут для тебя.
— Для меня никто никогда не был.
— Теперь есть. У каждого из нас есть то, что нужно другому. Разве нет?
— Ещё никто не был так прав.
— Звонок звенит — и вот ты стоишь на пороге. Как так выходит?
— Я видела тебя во дворе. Видела, как ты тренируешься.
— Ты просто звонишь — и вот ты уже здесь.
Подливая апельсиновый сок, она говорит:
— Всё случается потому, что должно случиться. Так же, как я всё время видела тебя во дворе.
Он доливает шампанское.
— И тебе понравилось то, что ты видела.
— Ещё как, — отвечает она.