Из подвала снова поднимается низкий, долгий рокот. Кэти не только слышит его, но и чувствует ногами. Майкл Дж. перегибается через подлокотник своего стула и смотрит в пол. От вибрации в кухонном шкафу звякает стекло о стекло, а в ящике дребезжат столовые приборы.

Едва это явление проходит, Кэти начинает казаться, что в буре слышны голоса — женский и мужской, они кричат друг на друга, но слов не разобрать. В некоторые ночи ветер разговаривает в дымоходах, и это звучит как далёкие человеческие голоса — может, и сейчас так. Она приседает у кухонной топки, тянется внутрь и ненадолго открывает заслонку, но ничего определённого не слышит. Потом слушает у кухонного окна, не поднимая плиссированную штору и не распахивая створки. Со своего насеста на обеденном стуле лис наблюдает за ней, но, поскольку уши у него по природе всегда насторожены, Кэти не может понять, слышит ли он что-то, кроме бушующей бури.

Следующие за голосами выстрелы — это уже точно выстрелы, и они подтверждают: голоса ей не померещились, это был не обман ветра. По звуку она решает, что стреляли из дробовика. В чьих руках — представить не может. У Зенона и Райса были винтовки и пистолеты.

Четыре выстрела говорят о том, что, если кто-то и убит, убить его было нелегко.

Кэти ждёт, что будет дальше, и через несколько минут в дверь стучат — быстро, сильно, будто прикладом оружия.

Опасаясь, что кто-то может прострелить один или оба засова и осыпать прихожую осколками, Кэти боком подбирается к двери, прижимаясь спиной к стене и стараясь быть как можно менее заметной. Доходит до своей студии и становится в открытом дверном проёме, вне линии огня. После новой серии громких ударов, когда посетитель явно не собирается уходить, Кэти кричит:

— Кто там?

Толстый дуб, окованный железом, глушит голос, но слова всё же можно разобрать.

— Меня зовут Либби. Я с Оук-Хейвена. С ближайшего к вам острова.

Голос звучит молодо и испуганно. Искренне. Но это может ничего не значить.

— Что вам нужно? — кричит Кэти.

— Помощь. Мне нужна помощь.

— Какая помощь?

— Добраться до материка. Пока не поздно.

Доверию часто отвечают обманом. Такова природа мира в его долгом расчеловечивании.

В ответ на молчание Кэти девушка умоляюще говорит:

— Пожалуйста.

— Что это была за стрельба?

— Я убила человека.

— Какого человека?

— Он бы меня изнасиловал. Убил бы. И сделал бы кое-что похуже.

Сейчас идёт дождь; в то воскресное утро, у кафе-мороженого, он уже перестал, оставив на асфальте лужи.

— Сколько вам лет?

— Четырнадцать. Вы меня видели. Мы махали друг другу.

Тик-тик-тик когтей по деревянному полу. Лис подошёл ближе от кухни. Он смотрит на Кэти снизу вверх.

— Это вы делаете колесо на лужайке, — говорит Кэти.

— А вы рисуете. Я видела вас с мольбертом на вашем пирсе.

Учитывая загадочную природу этого мира, Кэти невольно думает: а что, если эта девочка — духовный двойник одной из её дочерей, посланный сюда, чтобы Кэти сделала для неё то, чего не смогла сделать для своих любимых Пенни и Реджины, и тем самым хоть немного полнее исполнила Обещание, данное Ави?

Она возвращается в прихожую, проходит мимо лиса к двери.

— Я впускаю вас.

— Слава богу. Спасибо.

Отводя первый засов, Кэти говорит:

— У меня оружие.

Девушка отвечает:

— Своё я не опущу.

— Вот будет глупо, если мы перестреляем друг друга.

— Я опущу, когда буду уверена, что вы человек.

Кэти замирает, положив пальцы на вертушку второго засова. Когда буду уверена, что вы человек. За последние тридцать с лишним часов её воображение забиралось в области, куда прежде никогда не заходило, а теперь ведёт её ещё дальше — по тропе темнее всех прежних. Она отпирает дверь и отступает на несколько шагов. Держа AR-15 наготове, говорит:

— Ладно. Входите, Либби.

Дверь открывается, и девушка переступает порог, сжимая обеими руками дробовик с пистолетной рукоятью. На ней непромокаемая куртка, но в остальном она промокла насквозь. Бледная. Дрожит. Если в её нервной проводке и поёт лихорадка страха, на лице всё равно читается решимость: челюсти сжаты, губы поджаты, глаза прищурены от подозрительности.

Девушка не закрывает дверь рукой, а наваливается на неё всем телом и захлопывает, оставаясь стоять к ней спиной.

— Как вас зовут?

— Кейт. Люди зовут меня Кэти. Вернее, звали.

— Это лис.

— Не просто лис. Его зовут Майкл Дж.

— У вас лис как домашний питомец?

— Он не питомец.

— Тогда кто? Он кажется ручным.

— Он захотел внутрь, потому что боится того, что снаружи. Подозреваю, он знает об этом больше меня, потому что я сама не знаю почти ничего.

— А я знаю слишком много, — говорит девушка.

— Тогда идите на кухню и расскажите.

Кэти опускает AR-15 не потому, что уверена, что девочка не способна на обман, — а потому, что не может убить ребёнка. Если Либби не та, за кого себя выдаёт, Кэти изрешетят картечью, и она уйдёт в могилу вслед за своей семьёй. Умереть, но не убить ребёнка — не значит нарушить Обещание, это значит почтить его. Те, кто убивает детей, уже убили собственные души и не живут, а лишь существуют — и в грядущем мире не будут ни жить, ни даже существовать.

Опуская дробовик, Либби говорит:

— У нас почти не осталось времени. Здесь нельзя оставаться. Я расскажу вам всё, что знаю, по дороге на материк или когда доберёмся. В моей моторке нет компаса и слишком мало топлива. Нам нужен ваш каютный катер.

— Он нам не поможет. Он выведен из строя.

Девушка выглядит потрясённой.

— В каком смысле выведен из строя?

— Кто-то хотел наверняка лишить меня возможности им воспользоваться — снял двигатель. Может, тот человек, которого вы застрелили, хотя утром сюда высадились двое, агенты ISA.

Девушка качает головой; с мокрых волос летят брызги дождя.

— Но нам надо убираться отсюда, на материк, иначе мы умрём. И я не уверена, что даже там будет достаточно далеко.

Кэти подходит к ней, обнимает за плечи и ведёт, а впереди них идёт лис, на кухню.

— Если наше время вышло, значит, вышло у нас обеих, и по крайней мере не поодиночке. Но одно я знаю точно: как раз тогда, когда тебе кажется, что всё кончено, — это ещё не конец.