Я просыпаюсь от жажды, вся в поту, простыни запутались вокруг тела. Ощущение такое, будто я тренировалась во сне. Рядом со мной точно так же ворочается и мечется Хьюго. Я осторожно выпутываюсь из постели, стараясь его не разбудить, но он всё равно шевелится. Я наклоняюсь и целую его в покрытый испариной лоб, убирая влажные пряди волос с лица. Он всегда спал беспокойно, но в моменты стресса всё становится только хуже. Весь час перед сном он пытался меня успокоить, твердя, что обязательно выяснит, кто подбросил эти головы, и что всё будет в порядке. Но за всем этим напускным мужеством я прекрасно видела, что он на взводе точно так же, как и я.

Медленно перебравшись на край нашей несуразно высокой кровати, я спрыгиваю вниз и с облегчением опускаю босые ступни на прохладные лакированные половицы. Я на цыпочках крадусь по комнате, ступая по давно заученному маршруту — я помню каждую половицу наизусть, чтобы обходить скрипучие места и торчащие гвозди, пока не добираюсь до двери. Поворачивая ручку, я слегка приподнимаю дверь вверх, чтобы петли не издали ни звука, выхожу в коридор и бесшумно прикрываю её за собой.

В коридоре Бёртон оставил гореть бра; теплый свет струится из-под небольших цветочных абажуров, ложась бликами на деревянные панели вдоль всего длинного холла. Рыцарские доспехи по имени Дейзи в этом мягком освещении в самом конце коридора выглядят особенно блестящими, и, проходя мимо, я улавливаю слабый запах средства для чистки серебра. Старинные напольные часы показывают половину третьего ночи. Я никогда не отличалась крепким сном, но, по крайней мере, в Д'Олобелль я могу наслаждаться тишиной и темнотой старинного поместья. Мертвенный покой, сквозь который движусь только я одна.

Я застываю на верхней ступеньке и смотрю в прямоугольное окно над входной дверью. Вдалеке леса Д'Олобелль кажутся темными и зловещими, полными переплетенных древних ветвей, а ветер и ночные звери словно шепчутся в кронах этих иссохших, полных тайн деревьев. Мне уютно наблюдать за ними издалека, чувствуя, как меня защищают стены поместья. Сегодня они кажутся еще более надежным щитом между нами и остальным миром. Стены словно не подпускают к нам физически того, кто прислал то зловещее сообщение, пусть даже этот некто теперь поселился в наших мыслях как постоянная угроза. Я так хотела подарить друзьям лучшее лето в их жизни, но теперь боюсь, что оно уже непоправимо испорчено.

Меня не отпускает страх, что завтра на вечеринке мы сами впустим эту опасность в Д'Олобелль, позволив ей прорвать наш защитный кокон. Кто бы это ни был — Мадлен, Руперт, Кэрри, эти нищие стипендиаты или кто-то еще, — все они будут здесь, в нашем пространстве. У них будет легкий доступ к нам и к нашим секретам. Чувствуя, как дыхание снова перехватывает в горле, я встречаюсь взглядом со своим отражением в зеркале на вершине лестницы, делаю глубокий вдох и расправляю плечи. Всё со мной будет хорошо. Со мной просто не случается ничего плохого. Я Иви Д'Олобелль, я могу всё исправить.

Ковровая дорожка на лестнице собирается мягкими ворсинками между пальцами, пока я спускаюсь, касаясь её влажными подошвами. Какое же облегчение — ступить наконец на прохладный каменный пол в самом низу. Я лавирую по холлу между вазами с прахом предков и длинными, похожими на человеческие лица тенями от их мраморных бюстов, что растянулись по стенам и полу, оставляя за собой крошечные влажные отпечатки ног на камне. Я протягиваю руку к Бабуле-собаке, чтобы потрепать её по голове, но странный шорох со стороны библиотеки прерывает этот момент. Я разворачиваюсь и направляюсь прямиком к библиотеке, предпочитая встретиться с источником шума лицом к лицу, а не стоять и гадать. Бабушка бы точно не испугалась ночного шороха. Вообще, из того, что я о ней слышала, она их, блять, просто обожала.

Дверь в библиотеку оказывается закрыта. Я берусь за круглую латунную ручку и медленно поворачиваю её. Внутри я обнаруживаю Тима: он сидит, закинув обутые в тапочки ноги на читательский стол, который в семнадцатом веке принадлежал самой графине Англси в 17 веке. В полумраке, приглушенном зеленым светом настольной лампы, он читает первое издание «Под стеклянным колпаком», а вокруг него вьются кольца сигаретного дыма.

— Привет, — говорю я.

Он выглядывает поверх книги сквозь свои круглые очки в тонкой металлической оправе и, не спуская с меня глаз, делает затяжку. На нем красуется изысканный курительный жакет, который, я почти уверена, принадлежит моему папе — не то, чтобы папа бывал здесь в последнее время и мог его носить. Этот наряд придает Тиму какой-то царственный вид.

— Привет, — отзывается он, стряхивая пепел в пепельницу «Эрмес», стоящую на бордовой кожаной столешнице.

— Не спится? — спрашиваю я, присаживаясь на стул напротив него, по другую сторону стола.

— Не-а, решил разузнать, как там поживает Эстер Гринвуд, — Тим кивнул на книгу.

Он перекинул ногу за ногу и развалился в кресле, широко скрестив ноги, — поза, для которой этот курительный жакет, честно говоря, был слишком коротким, чтобы сохранить хоть каплю достоинства, так что я поспешно отвела глаза.

— И как, хорошо проводит время? — поинтересовалась я.

— Абсолютно паршиво. Настоящая икона, — Тим перевернул страницу и затянулся сигаретой. — Тебе тоже не спится?

Я покачала головой:

— Может, тебе стоит выбрать для чтения перед сном что-нибудь полегче? — предложила я. — Как насчет Джейн Остин? Какой-нибудь «Эммы» или «Гордости и предубеждения»? Ну, где люди просто цивильно ходят друг к другу в гости?

Тим пожал плечами:

— Слишком много томных вздохов и слишком мало действия.

— Джилли Купер? — выдала я новый вариант. — Бабуля обожала её книжки. «Лошади и трах», как она выражалась.

— О, а вот это уже ближе к делу. Тащи её сюда, — оживился он.

Я запустила в него этим тяжеленным кирпичом, рассчитывая, что он поймает книгу, но вместо этого все девятьсот двадцать восемь страниц «Наездников» с размаху припечатали его в грудь и с глухим стуком рухнули на пол. Тим заторможенно захлопал глазами.

— Ой, черт, прости! — вскрикнула я, бросаясь к нему.

— Всё нормально. Уверен, от этого еще никто не умирал, — сухо произнес он, но уже секунду спустя схватился за руку и повалился на пол. «Под стеклянным колпаком» со звоном отлетела на паркет рядом с ним.

Я инстинктивно рухнула рядом, подхватывая его, и он с жалким видом уронил голову мне на колени. Тим полежал немного с закрытыми глазами, а затем резко распахнул их, и по его лицу расползлась широченная ухмылка.

— Испугалась? — с гордостью спросил он, усаживаясь рядом со мной.

— Ни капельки, — ответила я, стараясь сохранять максимально каменное выражение лица.

— Поверить не могу, наша староста школы только что запустила в меня… — Он наклонился и подобрал книгу, взвешивая её на руке. — Почти тысячей страниц чистейшей пошлятины! За такое вообще-то сажать надо!

Он бросил книгу обратно на пол, и откуда-то из последних страниц выскочил снимок. Он плавно приземлился на паркет лицевой стороной вверх.

— Это еще что? — спросил Тим, и мы оба наклонились поближе.

Я подобрала черно-белую карточку. Фотография была сделана на парадном крыльце нашего особняка: группа из пяти человек стояла рядышком друг с другом. Фокус был смазан, да и зернистость приличная, но все равно отчетливо видно, что все они улыбаются и выглядят примерно нашими ровесниками. Парни — веселые, в костюмах и цилиндрах, и две девушки — в длинных юбках и блузках с кружевными воротниками.

В одной из девушек я узнаю бабушку в молодости. На ней тоже красуется цилиндр, в зубах — курительная трубка, а над губой наклеены бутафорские усы. Рядом с ней хохочет другая женщина с собранными в пучок волосами и зажатой между губ кисточкой.

— О, это же старая Котерия! — Тим наклоняется ближе.

— Старая Котерия, — повторяю я, разглядывая лица.

Я переворачиваю снимок и вижу размашистую надпись:

«Котерия Д'Олобелль, летняя вечеринка: Дейзи, Руфус, Роджер, Томми — 1965 год».

Затем я снова переворачиваю фотографию, чтобы всмотреться в неё еще раз.

— Они все выглядят такими счастливыми, — замечаю я. — Особенно бабушка Аллегра.

Я вглядываюсь в её улыбающееся лицо: она возглавляет эту разношерстную компанию писателей и художников. Бабушка всегда травила байки о том, со сколькими мужчинами из Котерии она переспала. Однажды, перебрав с хересом, она даже проговорилась, что не уверена на все сто процентов, будто дедушка — родной отец папы. Впрочем, именно дедушка взял на себя всю ответственность и был рядом, когда никого другого не осталось. Думаю, это многое объясняет в том, почему папа никогда не отличался верностью в браке.

— Вот этот, рядом с ней, немного напоминает мне тебя, — я указываю на мужчину, стоящего по правую руку от бабушки Аллегры.

В одной руке он держит фляжку и сигарету, а в другой — экземпляр «Истории О», самого скандального эротического романа тех времен. На нем круглые очки в тонкой металлической оправе, поразительно похожие на те, что сейчас носит Тим.

— О да, мне нравится этот тип. Как, говоришь, его звали?

— Руфус, — отвечаю я, прищурившись. — Арт-критик. Начал писать для «Таймс» сразу после школы — кажется, как раз в то время, когда был сделан этот снимок. На фото они, должно быть, примерно нашего возраста.

— Похож на знатного повесу, — ухмыляется Тим.

— Они выглядят такими беззаботными, — вздыхаю я. — Может, жизнь до изобретения телефонов и правда была лучше. Они просто приезжали сюда каждое лето, и им совершенно нечем было заняться, ничто не отвлекало их от искусства. Только живопись, писательство, чтение стихов и творческие салоны для гостей. Они были вольны творить и просто жить, без каких-либо рамок и условностей. От них никто не требовал зарабатывать деньги или быть кем-то еще — кроме как частью Котерии.

— Звучит круто, — соглашается Тим, но в его голосе снова сквозит какая-то рассеянность, будто сам он сейчас мыслями где-то очень далеко.

Я улавливаю, как изменились его настроение и тон.

— Ты ведь можешь поговорить со мной, ты же знаешь, — тихо произношу я. — Если хочешь выговориться о ней. О твоей маме.

— Ой, да не парься, у меня же для этого есть дневник, — говорит он, поправляя очки и складывая пальцы так, словно держит воображаемый карандаш, после чего делает размашистое движение в воздухе. — «Дорогой дневник, сегодня мне так грустно!»

— Тим. — Мой голос звучит тихо, но серьезно. Я знаю, что он отказался от психотерапии.

— Что именно ты хочешь услышать? — Голос Тима спокоен и размерен, но в нем появляется надрыв, почти незаметный для всех, кроме тех, кто по-настоящему его знает. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу лицо мамы в ту ночь. Её страх. Я слышу, как она умоляет меня вытащить её из машины, а в следующий миг — умоляет бросить её там. Она знала, что умрет. Она сдалась и просила меня спасаться самому, а я… я ничего не мог сделать, чтобы ей помочь.

— Мне так жаль, Тим, — тихо говорю я, накрывая его ладонь своей и слегка похлопывая по его покрытым татуировками пальцам. На безымянном пальце красуется свежая татуировка в виде кривого креста. Подозреваю, что её, как и большинство остальных, он набил себе сам.

Слеза катится по его щеке, но он быстро её смахивает. Я видела его таким всего однажды с момента аварии. И исключительно тогда, когда рядом больше никого не было. Должно быть, он всё еще пьян после ужина. Одна из причин, почему терапия не сработала в случае Тима, заключается в том, что он способен говорить по душам только тогда, когда накидается в хлам. А у психотерапевтов обычно строгие правила насчет клиентов, являющихся в кабинет в стельку пьяными.

— В моих снах она жива, понимаешь? Мне снится, будто она там, в нашем коттедже, пишет акварелью в своей мастерской, заваривает чайник и зовет меня поболтать. Я чувствую её запах, чувствую её присутствие, и на душе сразу становится легче. Я снова могу дышать, мои легкие нормально втягивают воздух, он не застревает где-то в горле или в груди. Наверное, всё потому, что в своих снах я никогда не вижу того ужаса в её глазах. Но стоит мне проснуться… каждый чертов раз, когда я просыпаюсь, я теряю её снова. Я просто не могу спать, потому что не вынесу этой потери еще раз.

Я обнимаю его за плечи, и в этот самый момент со стороны лестницы доносится скрип. Тим тут же отстраняется от меня, проводя татуированным большим пальцем под очками и стирая остатки влаги под глазами.

— Хотя, честно говоря, даже не знаю, на что я жалуюсь. Эстер Гринвуд пришлось куда хуже, — натянуто шутит он, снова хватаясь за экземпляр «Под стеклянным колпаком».

— Так вот вы где, — застает меня врасплох голос Хьюго, раздавшийся из дверного проема библиотеки.

Мы с Тимом всё еще сидим на полу, привалившись к стене — как раз там, где я совершила на него покушение с помощью того, что бабуля назвала бы бульварным романом с тонной клубнички. Хьюго выглядит заспанным; он стоит без рубашки, в одних синих полосатых пижамных штанах, запустив руку в волосы и опершись о облупившийся дверной косяк.

— Я не хотела тебя будить, — говорю я, подходя к нему и прислоняясь головой к его плечу.

— Эх, нужно было, — отзывается Хьюго. — Я бы встал вместе с тобой. Надеюсь, ты не накручивала себя из-за всех этих проблем?

Тим принимается крутиться на папином стуле. Я ничего не отвечаю Хьюго. Он и сам прекрасно знает, что именно этим я и занималась. Он крепко прижимает меня к себе, возвращая чувство безопасности, и целует в макушку.

— Знаете, что нам всем сейчас помогло бы? — объявляет Тим, переставая вращаться. — Теплое молочко! Точь-в-точь как делала старшая медсестра. Джилли Купер наверняка одобрила бы… — Он двусмысленно подмигивает мне.

— Это еще почему Джилли Купер одобрила бы теплое молоко? — спрашиваю я и тут же мысленно жалею об этом.

— Сама подумай.

— Вообще-то, даже думать не хочу, — кривлюсь я: меня слегка подташнивает, и тяга к теплому молоку пропадает окончательно. — Ты отвратителен.

— А я бы, кстати, не отказался от теплого молока, — признается Хьюго.

— ВСЕ НА КУХНЮ! — Тим поднимается и увлекает Хьюго за собой из кабинета, пока я немного медлю.

Я задерживаю взгляд на фотографии бабушки Аллегры и её друзей, воскрешая в памяти все её рассказы. Надо бы отыскать дневник, который я обнаружила после смерти бабули — тот самый, где она подробно описывала их каникулы с Котерией.